📖 «Грехи по прейскуранту» Людмилы Райковой — это истории, которые будто подслушаны в обычной жизни: семейные ссоры, боль равнодушия, тяжёлый выбор между выгодой и совестью. В больнице, на работе, дома — герои сталкиваются с будничными проблемами, а потом с чем‑то необъяснимым, что заставляет взглянуть на свои поступки по‑новому. Мистика здесь не ради пугалок: она подсвечивает то, что мы часто стараемся не замечать в себе. Если вы любите истории, где за каждым поворотом — человеческая правда, а интрига держится на том, сможет ли человек остаться собой, — эта книга для вас.

Жанр: Жизнь и смерть, Жизнь после смерти, Мистика, Мистическая проза, Потустороннее, Семейные истории, Современная русская литература, Социальная фантастика

Возрастное ограничение: 16+
Дата написания: 2023
Объем: 137 стр.
Редактор: Эдуард Кульшин
Автор и правообладатель: Людмила Райкова

Теги: #мистическая_проза #современная_проза #мистика_и_тайны #философская_проза #магический_реализм #смысл_жизни #алчность #общество_потребления #интригующий_сюжет

 Грехи по прейскуранту

Глава 1

Невесомость… Кажется, так живут на станции космонавты. Интересно они тоже не чувствуют столкновения с предметами, шарами и даже стенами?
Итѝя зависла между пятью огромными разноцветными каплями, и сосредоточенно рассматривает то, что внизу. Странное состояние, – летит не знает куда, ищет то, не знает, что. Но так, будто от решения этой задачи со всеми неизвестными, зависит всё самое главное. Важнее чего, нет и быть не может. Наверное, пытается найти себя. Хотя, чего искать, вот она мечется в шаровой толпе, касаясь чужих гладких боков, отталкивается от них, и летит то ввысь, то в сторону. Сейчас отлетела под самый потолок.
У распашной двери со стеклом Адам, не тот, который из Рая, а другой. Итѝя знает, что они вместе приехали сюда. Из-под куртки торчат белые полы халата. Адам напряженно высматривает кого-то через стекло, потом резко делает шаг в сторону, и отворачивается к стене. Дверь распахивается и в нее быстро вбегает Глеб. Итѝя знает Глеба и знает Адама, первый ей ближе, но второй был рядом последний час. Если соединить нити времени, то она поймет зачем летает здесь и что должна делать. Итѝя делает сразу два выстрела, – перламутровая нить прихватывает плечо Глеба, второй конец летит к Адаму, в тот самый момент, когда рядом с ним останавливается фигура в белой короткой курточке и хлопковых штанах. Перламутровый луч раздваиваться. Теперь в упряжке Итѝи не две фигуры, а три.
— А дальше то что? – Недовольно бормочет она и поднимается.
Из позиции центра большого квадратного помещения, хорошо видно всё, что находится и передвигается внизу. Там много людей, но каждая персона существует сама по себе. Обособлено.
Женщина с отрешенным взглядом, прислонилась спиной к косяку, пуховик распахнут, а капюшон накинут на голову. Интересно, некоторые люди без пальто и курток, а другие одеты, вон мужчина в куртке на шее шарф, на руках перчатки, а дрожит от холода. Рядом тётка в домашнем халате и тапочках на босу ногу, в очках с толстыми стёклами, через них глаза напоминают стёкла бинокля. На макушке скрученный пучок седых волос. Кажется, сейчас принято состригать длинные концы? Хотя, что значит сейчас? – Задай кто-нибудь вопрос, какой день или год, устраивает здесь свои дела, Итѝя не ответит. Психиатр сразу бы поставил диагноз — «неадвекват», и прописал уколы. А куда их делать? У неё под потолком не наблюдается ни одной из четырех конечностей, и того к чему они крепятся. Она видит картину внизу, но где устроены её глаза не знает. Может оттолкнуться от вертикальной стены, упереться в верхнюю горизонтальную, но, как и чем объяснить не в состоянии. Думает, видит, слышит, даже анализирует, а вот зачем?
— Что значит «Зачем?» — Строго говорит Итѝя сама себе. – Задача проводника на переходе удержать объект на правильном пути. Она проводник, а объект потерялся. Конечно, никуда он не денется, сети времени не рвутся на расстоянии и не теряются в эпохах. В хаотичном полотне событий не бывает случайностей, а перламутровая нить, загодя ставит маяк риска. Не случайно она раздвоилась на пути к Адаму.
Итѝя тянет нить к своему объекту, нить повисает. Ну да, иначе бы она не потерялась…
Две перламутровые линии параллельно уходили за дверь, Итѝе туда нельзя.
Пара медиков усаживается за столик в кафе, – короткая минута отдыха. Рима ждет своей очереди и рассматривает пару. Она не знает, что Адам и Оксана очень скоро сыграют в её жизни особую роль. Сейчас она смотрит на них как на ангелов добра. Отмечает, что смотрят медики друг на друга как влюбленные, разговаривают как оперативники перед захватом. Рима следователь, знакома с такими интонациями. В приемном покое, её с бутылкой воды, дожидается мама. Рима, как только появились первые признаки коликов, сама привезла её в ближайшую клинику. До Римы доносятся фразы:
— Олеся, я нашел старуху, подрядился у неё в Истре дровяник починить. Дальше дело техники. Как только больную определили сюда, я позвонил тебе. Удачно, не надо будет отдельно встречаться чтобы закладку передать.
Девушка согласно кивает головой:
— Нас не должны видеть вместе, я теперь невеста. – Она достает из кармана стеклянный пузырек с таблетками и протягивает парню.
— Адам, только не забудь, пересыпь в тот, который в такой вот коробочке!
Лови картинку. – Девушка проводит пальцем по экрану айфона.
— Невеста без места, — ворчит парень.
Рима расплачивается, берет бутылку воды и уходит. Она дальше не слушает разговор пары, фразы, которые звучат мимоходом профессионально фиксирует ее память. Матушку, Ольгу Семеновну она находит там же у стены.
Вокруг светильников, сверху зеркальные полоски, они отражают свет и множат его. Там же отражаются те что внизу. А внизу, входит женщина с бутылкой воды в руке. Она направляется к стене, откручивая крышку на ходу.
— Попей ма.
Итѝя пристально наблюдает за парой, ловит каждый жест и взгляд, — преимущество невидимки.  Она несколько раз подлетала под зеркальную полосу, но себя не увидела. И ни одного радужного облака, с десяток которых, заполнили всё верхнее пространство, не отразилось в этих зеркалах. Это еще не всё, – они даже не преломляют свет, упёршись прямо в светильник. Такой кульбит удается самым огромным, большинство шаров поменьше, они как перевернутые капли зависли над головами людей, над каждой отдельной головой, в область макушки почти упирается хвост капли, шар передвигается параллельно с фигурой хозяина, замирает если он останавливается, опускается если присаживается. Шары меняют цвет конфигурацию и размер. Эти проводники караулят свои объекты. Им нет дела до пары у стены. Итѝе есть дело до всех, она потеряла объект.
Попив воды, двое опять замерли в ожидании. В расстегнутых пуховиках, скрестив руки на животах, женщины смотрели прямо в глаза друг друга. Итѝя заглянула в лицо той, что ближе, – уголки голубых глаз окружила сетка мелких стрелочек, они веером расходились к вискам, щёки спали, образовав два мешочка над подбородком. Тонкий нос с горбинкой, разделил усталое лицо на две половины.
— Извините, — осмотрев женщину, тихо прошептала Итѝя. – Вы ждете эвакуации?
Дама с мешочками не отреагировала, она вынула руку из глубокого кармана, и ойкнув прижала в правому боку, из капюшона выстрелил крохотный парашют, и цепляясь запятой за седую макушку стал надуваться. Округляющиеся бока, окрашивались в слабый кремовый цвет нежности. Итѝя деликатно уступила место новой фигуре, и заглянула в лицо второй женщины. Тот же тонкий нос разрезает пополам лицо, голубые глаза без морщинок, с тревогой смотрят на женщину, напротив.
— Простите я ищу… — И запнулась, потому что обозначить словом, что ищу, не получилось. Женщина вынула руку из глубокого кармана пуховика, протянула к соседке, и сжала её ладонь. Длинные пальцы, смуглая кожа, две одинаковые руки разных людей.
Итѝя поднялась наверх и в ожидании очередного шара уставилась на пару. Женщины смотрели друг на друга. Так будто всматривались в зеркало времени. Та, что с морщинами, смотрела в прошлое, вторая в будущее, лет эдак на двадцать вперед. В настоящем их связывали, рукопожатие, общая тревога и надежда.
— Мам все будет хорошо. – прошептала одна.
Да, это мать и дочь, они ждут помощи, подумала Итѝя и отодвинулась чтобы не мешать. Перламутровая нить вырвалась непроизвольно, и прилипла к руке старшей. Очередной маяк времени обозначил субъект.
Итѝя осмотрела облако шаров, и попробовала заговорить с одним из них:
— Извините, что беспокою, но хочу понять, чего эти люди ждут?
Шар резко потемнел и быстро раздулся, сверкнул радужным боком, колыхнулся и простонал:
– Хорошо бы просто прилечь. – Прозвучало безнадежно тихо, будто говорит придавленный тяжелой ношей, усталый Атлант при входе в Зимний дворец. Он уже не в силах удерживать груз, давно готов уйти на пенсию, но не может. Это государство, почесав в затылке, увеличило пенсионный возраст своим гражданам сразу на пять лет. И не важно, что после пятидесяти работу не найти. Важна экономия, отложить на пять лет обязательства властей перед своим гражданином. Бедолага не может свои связи с властями корректировать, диктовать, ограничивать. Отменили социализм, установили феодализм, – и наблюдают как будет выплывать этот увалень? Памятники на пенсию не уходят, они могут героически погибнуть, если кто-то объявит войну прошлому. Но Атланты простояли несколько переворотов, пережили бомбежки, блокаду, перестрелки, перестройки и не сдвинулись с места. Если случиться чудо, и каменному гиганту удастся сделать шаг в сторону – его тут же придавит тяжесть портика, расколет голову и руки. Он цел и жив, пока не трогается с места. Это стабильность. Или стабильность что-то другое, скажем размер зарплаты, сопоставимый с ценами в магазине, бесперебойно работающее метро и теплые батареи в квартире зимой? Если никуда в стороны не сдвигаться, – то всё будет привычно и понятно. Мечтать не вредно – это сколько угодно. Опасно осуществлять задуманное. Хотя бы этот, дурно воспитанный пузатый шар. Завис и ворчит, мол много ему не надо, просто прилечь и всё. Какая глупость, — чтобы лечь надо не просто опуститься вниз и вытянуться на полу. Там бесконечно кто-то шастает, в сапогах и тапочках, лечь шару сродни суициду. Приговорил сам себя, и теперь стремиться исполнить. Для шара с прозрачными тонкими стенками, круглыми боками, лечь можно только сплюснув один из боков, а в таком случае, шар с прозрачными стенками, сначала должен лопнуть и выпустить из себя то, чем удерживается наверху.
Собеседник молчал, вздрагивал и темнел. Рядом с ним дрожал совершенно темный огромный шар, в его боках отражались всполохи, ветки деревьев, а изнутри раздавался тихий и безнадежный стон. Стон был, а ответа нет. Орест – пронеслось сквозняком в памяти Итѝи. И луч мигом выстрелил в направлении шара, но промахнулся и завис над чьей-то лысиной.
С шарами дело не сладишь, надо искать неведомое среди людей. Напряженные и хмурые, в информаторы не годятся. Итѝя стала высматривать пары, которые разговаривают, или фигуры с работающими айфонами.
Почему я спросила про эвакуацию? Может потому, что рядом война, в двух из пяти работающих айфонах видео со стрельбой, огнем и взрывами. Здесь, подо мной тоже скрежет и шум. Это по плиточному мраморному полу грохочут колеса каталок, время от времени раздаются приглушенные стоны и хлопки дверей. Нет дыма, ярких вспышек и свиста пуль, место безопасное, но с плотной концентрацией боли и страха.
— Что же я ищу? Может свое отражение прошлого? А какое оно теперь? Глупый вопрос, прошлое ушло, а словом теперь принято обозначать настоящее. – Бормочет Итѝя. Но её никто не слышит.
С шарами под люминесцентными лампами, усталыми людьми внизу, войной где-то рядом, и ожиданием завтра, в котором все будет хорошо. Это подсказал бледно сиреневый шар, он цеплялся за лысую макушку толстяка, и причитал без остановки: «Все будет хорошо». Итѝя заметила, как перламутровая нить, которая болталась концом, от неё протянулась к толстяку. В пространстве помещения с парой десятков людей нить нарисовала треугольник. Итѝя не знала, что это может означать, и внимательно посмотрела в лицо толстяка с лысой макушкой. Он сидел неподвижно, а запятая над ним продолжала причитать: «Все будет хорошо!». Даёт сам себе установку. «Сын жив и обязательно вернется».
— Сын, дочь – не квадрат перехода, а школьное родительское собрание! — Ворчит Итѝя. Понятно, когда младенец прилипает к матери, а теперь особи сформировались, освоили навыки самообеспечения, и вполне готовы существовать самостоятельно.
«Все будет хорошо!» — Шар как заведенная пластинка продолжает давать установку лысому.
Итѝя помнит этот прием, надо каждое утро перед зеркалом убеждать свое отражение: «Я самая привлекательная и обаятельная, самая умная и самая сильная. Недруги отступят победа будет за мной». Отражение в зеркале помнит, год не назовет, но в дубовой раме зеркала, как правило, в пижаме, и со спутанными длинными каштановыми волосами, заряжала себя уверенностью молодая женщина. День изо дня она упорно проводила ритуал, но кажется не особенно верила в результат. Может стоило перед заклинанием причесаться, накраситься, надеть платье в облипочку и туфли на высокой шпильке. Нет в полной боевой готовности требуются действия, а не заклинания.
Толстяк сидел у стены на пластиковой скамейке сцепив руки, и гипнотизировал взглядом дверь с табличкой «УЗИ».
Шар над ним повторял как попугай: «Все будет хорошо, все будет хорошо…». Может Итѝя тоже шар, со своей запятой, которая отцепилась от головы хозяина и заблудилась? Надо поискать тех, кто без шара и попробовать соединиться. Может эта женщина, которая смотрит в зеркало будущего, Итѝя подлетела, и зависла над её белокурой головой. Опустилась как можно ближе и попробовала ухватиться за прядь или хотя бы за капюшон пальто. Не сработало. Какая-то сила оттолкнула Итѝю так, что она вмазалась в потолок, прямо в зеркальную полосу квадратного светильника, и увидела там отражение мужчины в темном пуховике, кепке с козырьком, он перехватил руку белой фигуры, и изменил её траекторию. Фигура последовала в дальний угол помещения, где рядом со скамейкой стояла жёсткая кровать на колесах. Глеб в зеркале казался длинным и худым как скелет. Не надо верить зеркалам обмана. Белая фигура остановилась у кровати, на которой в черном пуховике, прямо в сапогах, тихо и как-то расслаблено лежала женщина. Ее зовут Маня, она обычно шутит и смеётся. А сейчас лежит прикрытая какими-то листами бумаги. Белая фигура, согласно кивнула Глебу и направилась к первой двери, Глеб схватил каталку и не отрываясь от проводника покатил её в комнату с ярким слепящим светом. Сзади, в торце, вцепившись в Манины сапоги, следовал силуэт Волка. Так Маня назвала своего первого мужа. Волк старался сдернуть Маню с каталки, чтобы не пустить её за двери медицинского кабинета. Но не смог. Двери захлопнулись, Итѝя зависла над кроватью, наблюдая как с женщины сняли пальто, потом ей мерили давление, били по щекам, закатали рукав серого платья из ангоры, сделали укол и поднесли к носу кусочек белой ватки. Волк тоже взлетел под потолок, поместив в шар сердитое лицо и прошипел: «За что цепляться? Пора и честь знать.» Он продолжал ворчать, но лицо Мани вздрогнуло, глаза открылись… Итѝи не стало.
Компания в палате подобралась, как специально – на четырех кроватях четыре бабушки разной степени бодрости. Но все одной эпохи. Открыв глаза, Маня увидела над собой квадрат света и сбоку капельницу. Она вплывала в действительность постепенно, сначала зрением, потом слухом.
Напротив, свесив ноги в тапочках, с высокой кровати, сидела соседка и не сводила с неё взгляда. Маня видела только тапочки и носки в разноцветные полоски.
— Проснулась. – С удовлетворением произнесли тапочки.
Маня на голос повернула голову, тапочки быстро оказались на полу, а над ними выпрямилась высокая сухопарая сеньора. Прямая спина и гладко зачёсанные в пучок волосы, демонстрировали идеальную форму черепа. Правильные и четкие черты лица, не портили даже морщинки вокруг глаз, в которых плескалось сочувствие. Дам такого возраста, в Европе, принято называть синьорами.
— Сколько времени? – слабым голосом спросила Маня.
— 23.45. – ответила сеньора, над Маней склонились еще две головы.
На одной красовался обруч в стразах, вторую обрамляла стрижка со скошенной набок челкой.
— Роза. – Представился обруч.
— Мила. – Сказала чёлка.
Роза и Мила вдруг попали в аквариум, кто-то погнал волну вправо и лица вытянулись сначала в одну, потом в другую сторону.
Итѝя шлепнулась боком о потолок беззвучно и безболезненно. Отскочила и вылетела бы в коридор, если бы кто-то не ухватил её за хвост. Оказывается, теперь она тоже капля, а Волк удержавший Итѝю, банально круглый шар.
Мила и Роза помчались в коридор.
— Бедняжка. – Прошептала сеньора и взобралась на свою кроватную высоту.
Через несколько секунд вокруг Маниной кровати началась суета, укол, ватка, число белых фигур возросло до трех. Итѝя рассматривала Маню, теперь она лежала в футболке и в пижамных серых штанах, с босыми ногами, увешанная трубками и мешочками. Расслабленное лицо с закрытыми глазами и безвольно брошенная вдоль тела рука.
— Ну довольна? Нравиться валяться тряпкой? – Занудил из шара Волк. — Я не застал тебя дома, успел увидеть, как села в вагон. Но проникнуть внутрь, при скорости 250 километров в час, не могу даже я. Не поезд, а ракета. Мне больше нравился плацкарт – лег вечером на полку в Питере, просыпаешься уже в Москве. Волк разговаривал с Итѝей, при этом, просто впился глазами в Маню.
Итѝя, смотрела как Роза с Милой стояли напротив открытой двери и о чем-то говорили испуганными голосами, они почти шептали. Итѝя приблизилась, чтобы услышать их и попробовать связать нити времени, катапульт не сработал. Значит эти фигуры проходные. Кто-то резко бросил Итѝю в штопор, изменил маршрут, и рядом с кроватью Мани всё отключил…
Маня, в очередной раз, медленно возвращалась в действительность, – тот же белый потолок, стойка с капельницей, и распахнутая в коридор дверь. Лицо в зеленой легкой шапочке, прямо напротив, и мягкий мужской голос:
— Не балуй, детка. Рано ещё. – Голос мягкий, а звучит как приказ строго воспитателя.
Маня-детка кивнула, и отвернула голову к стене, смотреть на тени, передвигающиеся за дверью скучно, разговаривать с пересохшим горлом трудно. Да и неинтересно. Веки отяжелили, она пыталась открыть глаза, но они упрямо закрывались.
— Пить нельзя, а спать полезно. – Мягкий голос легкой шапочки удалялся.
Мане снился поезд, она села в Сапсан в четыре тридцать и считала это избавлением. Три тяжёлых дня в разгромленной питерской квартире, оказались настоящим испытанием. Масштабный клиринг не освежил воздух и не улучшил обстановку. Запах заброшенности и запустения, казался ей прихожей вечности, из которой было два пути – быстро сделать шаг назад или проскочить неуютный коридор. Она шагнула решительно назад, темная скользкая ночная улица на Петроградской, такси, Московский вокзал, аптека с сиропом от кашля, вагон в котором она вспомнила, что забыла купить бутылку воды. Не запила сироп и уронив голову на руки уснула на откидывающемся столике. Во сне она шла в проёме между креслами, отыскивая бутылочки с водой. Они стояли на каждом столике, она протягивала руку, но натыкалась на стену. Навстречу, попалась продавец с тележкой, у нее был чай, шоколадки, вода, кофе, чипсы.
— Чай, воду, кофе. – Устремилась она к тележке со своим заказом, продавец не отреагировала и покатила свой товар прямо на Маню. Колеса прокатились по рукам, вода проплыла над головой и с грохотом удалилась. Маня вспомнила, что не захватила с собой банковскую карту, а теперь не могла вспомнить ни номер своего вагона, ни номер места, где осталась сумка с телефоном карточкой деньгами и документами. Она вскочила и полетела вдоль вагона. Сумка оказалась на крючке у окна, а она сама спала, положив голову на руки.
Уже в Москве, пробираясь на джипе по пробкам, она так же мучительно хотела пить. Но купить воды всё не получалось. А потом…, потом то засыпала, как будто кто-то невидимый втягивал её в сон, то просыпалась, да так резко, будто удавалось вырваться из цепких рук, с болью отодрав свое солнечное сплетение.  Картины действительности меняли ракурс, демонстрируя сцены сверху, в движении сбоку, и теперь через распахнутую дверь. В проеме появились две сеньоры, одна укутанная в халат, вторая в теплой пижаме.
— Все будет хорошо. – сказала пижама Мане, она кивнула в ответ и знакомому голосу, и лицу, разрезанному тонким удлиненным носом на две половины.
Сеньоры постояли пару секунд и исчезли за проемом двери. Кто-то шептался за ее головой. Два дрона напали на Кремль, один успел сбросить взрывчатку. Крыша горит, о президенте никто ничего не знает. Манино ухо улавливало обрывки слов, с оценками «ужас», «дожили», «страшно». Женские голоса ругали нациков, а Маня пыталась сказать, что историю устроили русские патриоты, чтобы разбудить народ и власти, заставить их очнуться и наконец посмотреть на войну через призму реальности. Посмотреть и защититься от беды. Сказать у Мани не получалось, и она уснула.

Глава 2

Опять квартира, высокие потолки, с причудливых завитушек лепнины свисает хлопьями паутина. Она не была здесь 15 лет, хотя это был её дом. Покидала его ненадолго, месяца на четыре, потом три раза пыталась вернуться. Приезжала на три дня, первый тратила на генеральную уборку и масштабную стирку, второй на отдых под ворчания бывшего мужа. Волк хлопал дубовыми дверьми и бубнил, а потом приходил и заботливо звал Маню обедать. Готовил бывший, основательно жирные щи со свининой, грубо резал чёрный круглый хлеб. Толстые куски чёрного ржаного, лежали прямо на затертой клеёнке. Маня съедала несколько ложек, потом наливала чай, и под тяжелым взглядом бывшего мужа, запивала обжигающим напитком жирный обед.
Она тоже смотрела на мужчину, по другую сторону стола. Они прожили вместе 20 лет, казалось она знает его, как свои пять пальцев. Но, как показало время, – это не больше чем заблуждения. Напротив, сидел абсолютно чужой человек, хмельной и озлобленный. Жизнь разорвала нить, когда-то связавшую их, и отшвырнула друг от друга на разные пласты бытия. На каждом из пластов, совпадало время, эпоха, новости по телевизору. Но они не пересекались, и если удавалось проникнуть из одного пласта в другой, то получалось что, знакомые и привычные предметы, кроме вздоха сожаления ничего не вызывали. Этот четвертый приезд был особым, Волка больше нет, он умер в одиночестве. Не послушал Маню, не завел себе подругу или жену. Родственники говорят, что ждал, когда она вернется. Чудак, между пластами эпохи нет сообщения, если человек ушел из среды тревоги и напряжения, то найдет сотни причин чтобы не возвращаться обратно. Даже если закрутит судьба в вихрь перемен, испытаний, не неустроенности и даже нужды. Она всё шла и шла по узкому длинному коридору, на стенах которого выперли пузо обои. Ждала, что вот сейчас хлопнет дверь, кто-то заскрипит на кухне продавленным диваном и недовольно заворчит. Но никто не ворчал и не скрипел. Пыльная тишина давила на плечи, и казалось, направляла по маршруту. Маня свернула в длинную комнату и заметила на тумбочке стопку календарей. Взяла один – 2004 год. Страница ноябрь с четвертого числа и до конца месяца, каждый день отмечен крестом. 17 календарей и в каждом 360 крестов.
Волк из темного угла больничной палаты, темным облаком считывал её мысли и воспоминания:
— Да я знал, что ты увидишь и поймешь, – никто не будет тебя так любить и столько ждать как я. Извини, дома встретить не успел. А то выполнил бы задуманное – замуровал двери, привязал к стулу и оставил рядом.
Волк говорит бывшей жене, а слушает его Итѝя:
— Дураком ты жил, дураком и помер! –Не сдерживает она своей, чисто женской реакции. – Кто ж любит с верёвками за замурованными дверями?
— Много вы бабы понимаете про любовь! А русские с этой перестройкой и первыми миллионерами, совсем с ума посходили. Подавай ей банкира брокера, а лучше бандита в малиновом пиджаке. Непременно на иномарке. И чтобы шубу подарил.
— Это ты про Маню? – Итѝя видит, что Волк говорит сам с собой, за столько лет уже привык. Но сейчас у него есть собеседница. Сидят вдвоем над кроватью ждут. Каждый своего, но ждут вместе.
— Нет, Мария просто сказала: «Устала. Отпусти меня». Думал отпускаю отдохнуть, оказалось насовсем. – Облако надулось и обмякло. Это вздох.
— Волк, а пострадать с пользой не хочешь?
— Это как?
— Разведчик нужен, я могу только когда Маня спит или теряет сознание. А тут диверсанты теракт готовят.
— С автоматами? – Оживился Волк.
— Не знаю, пока. Известно, что готовят на новый год.
— Ну-у-у, мы с Маней к этому времени уже улетим. – Так Волк сформулировал свою надежду.
Итѝя спорить не стала, но убедить Волка следить за медсестрой смогла.
— С удовольствием! – Блеснул глазами Волк. – Девушка стройная молодая. И в душе можно?
Итѝя разрешила кивком.
Кладбище времени, день за днем, неделя за неделей, год за годом. Маня представила, как перед сном Волк ставит очередной крест, просто по привычке забирается под засаленное одеяло. Железобетонное упрямство, тяжелый характер и алкоголь, не позволили ему вдыхать полной грудью жизнь, ни с Маней, ни без неё. Кто-то взял её руку чуть выше кисти, женщина вздрогнула, открыла глаза. Нет это не Волк, это доктор проверяет её пульс.
После капельниц и уколов Мане полегчало, врач запретил ей пить, но разрешил брать в рот воду по пол глоточка. Жажду это не утоляло, но приносило какую-то необъяснимую радость.
«Учкудук, три колодца…» прозвучали в голове строки, некогда популярной песни о караване в пустыне и людях под палящим солнцем, которым виделся мираж с колодцами. Жажда серьезное испытание, говорят человек без еды может выдержать две недели, а без воды только сутки.
Итѝя испарилась, а Волк осторожно высунулся в коридор. Оксана сидела на своём посту и что-то делала в компьютере. Волк занял удобную обзорную позицию и осмотрел пространство. В кресле сидела женщина Маниного возраста, она не сводила глаз с медсестры, но стоило той поднять голову, как мигом опускала глаза.
— Коллега по разведке. — Решил Волк, и галантно поклонился в сторону кресла. Он ощутил себя в потоке жизни, а в этом потоке женщины для Волка всегда занимали первое место.
Сеньора спустила ноги в радужных носках на пол, молча постояла перед Маней, повернулась и направилась к двери.
Ровная спина, узкая кость, высокие икры, из-под халата не торчал живот. Наверное, в прошлом балерина, но теперь шаг тяжелый, а взгляд напряженный. На тумбочке пиликал сообщениями телефон, но привязанная к капельнице Маня не могла, да и не хотела, заглядывать в жизнь, которая теперь бурлила без неё. Она и без сообщений видела, как в гостиной огромного коттеджа сидят те, кого сегодня она считает своей семьей. Можно поднапрячься, дотянуться до телефона и даже выдавить из себя «Алло». Зачем? С капельницей там делать нечего, малыши требуют внимания. Со старшеньким нужно играть в прятки или в привидение. Они выключали свет, накрывались легким шарфом, под ним включали фонарик и «ухали» из проема двери. Домашние притворно ойкали, изображая испуг, малыш радостно смеялся. Грудничок, лучше всего спал на прогулке, коляску вокруг особняка катали по очереди. Маня включала какую-нибудь аналитическую передачу и по два часа наматывала круги. Вечерами семья собиралась за столом, и каждый уткнувшись в свой айфон поглощал ужин. Ложками орудовали дружно, а мыслями сидели по клеткам. Ей нравились другие семейные традиции, когда за столом говорят, шутят или смотрят телевизор, комментируя увиденное.
Так было при бабушке, когда они ужинали вчетвером, потом бабули не стало, и они садились за стол втроем. Потом дочь уехала, и они ужинали уже вдвоем. Маня освоила пирожки, украшала салаты зеленью, но с отъездом дочери свет на кухне потускнел, а шутки преобразовались в язвительные замечания. Над столом нависло плотное облако отчуждения, квартира стала вдруг тесной и холодной. Она всё чаще придумывала вечерние дела и садилась в машину, чтобы просто «побомбить». Или завернуть к кому-нибудь в гости. Единый организм семьи постепенно, но зримо делился как инфузория туфелька, на отдельные суверенные части. Каждая мечтала о своём, механически исполняя семейные ритуалы. Не вдруг. Межа деления наметилась давно, её пытались сшить, склеить, сколотить. Тщетно. Была любовь, кипела, бурлила, обжигала и гасила ледяной струей страсти. А потом – бац, и яркий шар любви приспустил свои бока, худея с каждым годом всё больше, пока не превратился в мятый блин взаимных обязательств.
Она натолкнулась на измену с разбегу. Сама не монахиня, но шалости на стороне, хоть и угадывались, но не подтверждались. А тогда, 1 мая свёкор пригласил их в гости. После похорон мамы Волка, свёкор страдал ровно три месяца, а потом переехал к поварихе из детского сада, которым до смерти, руководила его жена. Маня повариху не знала, и когда за спиной низкорослого свёкра возникла баба гренадёр, она от изумления замерла изваянием на пороге.
— В дом-то впустишь? – Укорила растерянную хозяйку гостья. Маня отступила.
Гости явились без предупреждения с чайником в подарок и полной сумкой блюд для стола. Смотрины длились недолго, свёкор с Волком «беленькую» долго не мучили. Махнув по рюмке, они дружно поднимались и уходили, то на лестницу покурить, то в комнату поболтать. Посреди гостиной, прямо на ковре, мужчины успели накачать военный спасательный плот. Оранжевое сооружение обещало комфортную рыбалку и нещадно воняло резиной. Повариха с рюмками не отставала, оставшись наедине с Маней, она плеснула себе водочки и сообщила:
— Живем мы вместе, так что прими как должное – у тебя новая свекровь.
Отношения, не пирог с яблоками, двумя руками не замесишь. Редко, когда струны родства заиграют при первом касании, а если бахнуть по ним пятерней наотмашь, без подготовки, то выпустишь не мелодию, а неуместный шум. Он сначала шарахнет по ушам, а потом надолго застрянет в душе.
Маня на сообщение отреагировала пожатием плеча и короткой фразой:
— Это ваше дело.
— Разумеется! – Шлепнула гренадер ладошкой по столу. – Только от отца не отворачивайтесь, приезжайте в гости, Федорович внучку уж больно любит.
Ездить в гости предстояло к черту на кулички, они съездили пару раз, на третий Маня увильнула от визита. А при четвертой встрече поняла, дочь поварихи положила глаз на Волка. Ничего удивительного, в её мужа влюблялись часто. Голубоглазый блондин реагировал на интерес мгновенно и всегда одинаково – припечатывал обожательницу коротким взглядом, и та замирала как кобыла, которой накинули на шею аркан. Убедившись в надежности петли, Волк встряхивал головой так, чтобы белые кудри исполнили короткий, но яркий пируэт. Разворачивался и пружинистой походкой отходил в сторону. Натренированное тело гимнаста, пружинистый шаг… Маня и сама, в своё время, купилась на эти штучки. Сначала отметила их взглядом, а потом не устояла перед настойчивыми ухаживаниями неожиданного кавалера. Её друзья, Волка не приняли – не их круга парень. Маня решила – завидуют. Архитекторы, художники, журналисты, как правило, не отличаются статью, мужественностью и решительностью. У Волка было много поклонниц, в ловкого каскадёра влюблялись актрисы второго плана, коллеги по Маниной редакции, и даже старшеклассницы из дочкиной школы. Очередную воздыхательницу с кривыми зубами, Манюня проигнорировала. Но недостаток внешности легко маскируется горячительным. Недаром говорят – не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки. С третьим визитом в гости к Гренадерше, они забыли дочкин рюкзачок. Приехали домой и малышка вспомнила. Рюкзак с медведем она всегда таскала с собой. А тут забыла, и теперь рыдала над потерей. Волк пообещал вернуть потеряшку, ещё до сна отправился в обратный рейс и пропал. Маня позвонила Гренадерше, трубку снял свёкор уже в кондиции спутанного сознания. Пока он мямлил в трубку повариха издалека сообщила – Волк с Мариной уехали на дачу. Дочурка уснула без медведя, Маня без мужа. Неприятно, но не фатально, через пару дней она с легким сердцем отправилась на свидание к «Ромэо». Их роман зародившийся ещё в стройотряде, много лет, то затухал, то вспыхивал. Маня уже несколько раз обещала развестись, но сказать легко, а сделать трудно. «Ромэо» успел закончить аспирантуру, защитить диссертацию, с перестройкой навострил лыжи в депутаты, и всё холостяковал, укоряя Маню, что так и состарится бобылем, потому как однолюб. Маня не верила, но сюжет романа ей нравился.
Волк вернулся через два дня с медведем и рюкзаком, сообщил что сначала, опоздал на метро, а потом на мосты. Маня понимающе покивала, зевнула и ушла спать. Говорить не о чем и не за чем, они уже идут по жизни параллельным курсом, и каждый понемногу отворачивает руль в сторону.
Маня давно захлопнула книгу того времени, семнадцать лет назад она снова вышла замуж, получив всё, чего так не хватало в первом браке – задушевные разговоры, спокойствие в доме, и надежную опору в виде второй половины. Всё складывалось легко, да так прочно, что порой ей казалось, что Глеб был всегда. А Волк с его пьянством, в далекой и чужой жизни, сцены из которой сейчас обрывками всплывают в её памяти. Наверное, обезболивающие уколы и жажда открыли каналы между временными пластами, спутав десятилетия и события. Зачем?
Оп, Ития опять здесь, внизу у кровати всё та же тень Волка, а рядом с ней уже знакомый темный шар со сполохами.
— Ты опять потерялся?
— Нет. Мне надо с кем-нибудь поговорить. Но никто не слышит.
— Поговори со мной.
Шар вздрогнул от грохота, покрутился и продемонстрировал отражение дрона над фигурой в овраге. Фигура не двигалась правая нога перетянута тугим жгутом, глаза на бледном лице закрыты.
— Кто это и что там всё время гремит.
— Это я, ранен под Волновахой. Хлопцы отошли, а я остался.
— Хлопцы это кто?
— Украинские солдаты.
Ития отскочила как ошпаренная.
— Ты диверсант?
— Я дурак, но очень хочу выжить.
— Все хотят! Но всушники не имеют права! – Вклинился наконец в компанию Волк. Он ждал Итию, чтобы пересказать подслушанный разговор диверсантки Олеси. Дождался, а тут этот со своими картинками.
Ития шикнула на Волка и вернулась к непрошеному гостю.
Шар, приглушив стрекот вертолета, принялся излагать свою историю. Орест на самом деле Олег. Но Орест имя западенское, очень подходит к ситуации. Вот и назвал себя так. А родители нарекли Олегом. Ему 27 лет. Мать и сестра, с началом войны уехали в Польшу, его на границе тормознули. Если бы были в кармане 5000 евро, прошел бы. А так нет – возраст призывной. Орест охотно тусовался на митингах, декламировал кричалки в кафе, но воевать не собирался. Отец за кричалки давал Олегу подзатыльники, напоминал, что Семёновы русские, просто распределили их с матерью после кораблестроительного института в Николаев. Но приезжал батя домой редко. Деньги слал регулярно, а сам уже 15 лет работает на питерской стройке. Полтора месяца назад, Олега поймали военкомовские охотники и отправили на фронт. Он еще радовался, что не в Бахмутскую мясорубку. Но под Волновахой тоже стреляют. Ранили, парни отошли, а он остался. Просил помощи у дрона, надеялся русские придут и увезут в госпиталь, а потом в плен. Хлопцы говорили, что они так и поступают. Не бьют, не стреляют в колено или затылок. Но дрон улетел, а следом и я отправился за помощью. Третьи сутки пошли, если не найдут, возвращаться мне будет не к кому.
— За помощью через 1000 километров, в московскую клинику? – С сомнением бормочет Итѝя. Она уже знает всё и про себя, и про ситуацию. У Мани спайки после операции, спала согнувшись над столом в вагоне, и случилось то, что рано или поздно должно произойти. Медики не оперируют. Ждут, Мане уже несколько раз намекали, что операцию бесплатно, стараются не делать. Да, медицинская страховка есть. Но такие негласные правила. Она не понимала, о чем речь. День идет за днем, Маня тает, нос заострился, лицо пожелтело. Волк ждет, чтобы схватить жертву и утащить за собой. Он не домучил её, недолюбил. Но пока у Мани есть пульс, дыхание и капельницы – она в другом пласте времени. Закрытом от того в котором Волк. Орест и Итѝя в серой зоне с розовыми сполохами. Они всего лишь проводники.
Итѝе тревожного за Ореста-Олега. Удивляет бестолковость его шара-посланника.
— Я к отцу прилетел, проник в его сон. А он вскочил и за сердце схватился. Сейчас под капельницей, в соседней палате. Жду, когда уснет, чтобы еще раз постучаться. Давай попробуем вместе.
Итѝя вспомнила лысого мужика с розовым шаром, который мечтал прилечь… Решила помочь, но у Мани запиликал телефон, она открыла глаза и Итѝи не стало.
Маня прочла сообщение от Глеба. Его интересовало как она там. Она мучилась жаждой тут, или это только кажется. Нет, соседка в полосатых носках, как часовой, сидит на высокой кровати. Ноги не достают до пола сантиметров на 30. Наверное такое высокое ложе, специально для удобства врачей. Чтобы при осмотре сильно не наклонятся. Маня определила, что ее кровать не ниже, над головой ручка, когда она будет вставать, можно будет удержаться. За головой шептались Роза и Мила. У каждой по сыну. У Розы ещё и внуки. Внимание и забота сыновей воспевается на все лады. Женя в разговоре не участвует. У нее дочь и внук, который переехал три месяца назад к бабушке. А через две недели привел невесту. Женю выселили на кухню. А теперь в больницу. Соседку-часового, не пугал диагноз, больше всего на свете она боялась выписки. Две первых попытки отправить Женю домой, ей удалось отбить жалобами на боль в боку, головокружение и тошноту. Но через неделю Новый год, выписка ожидается решительная и массовая. Роза с Милой, уже планируют домашние праздники, а Женя планирует держать оборону своей больничной кровати. Дома её никто не ждет, и здесь держать не хотят.
Маня ничего не ждала, ни на что не рассчитывала и ничего не хотела. Ей не нравились сны, её мучила жажда и тяжёлые открытия в питерской квартире. Ей казалось, что внезапный недуг — это выстрел из прошлого. И он вполне может оказаться смертельным.
Говорят, что человек уходит тогда, когда не хочет держать в руках жизнь. Устанет или не видит смысла. Но смысл есть. В чём, она могла объяснить без запинки – взять кружку воды и выпить залпом. 300 граммов, пятьсот, или сразу всю дневную норму человеческой потребности – два литра. Нет это не смысл, — это непреодолимое желание. А смысл, это родные лица рядом, звонок от друзей. Но на звонки она не отвечала, просто собрала все силы, дотянулась до аппарата и убрала до минимума звук смартфона. Ну прохрипишь в трубку «Аллё», а оттуда поинтересуются «Как ты?». Отвечать совершенно нечего, потому что она не знает, как она. И вообще, она ли это лежит на одной из четырех кроватей больничной палаты, под холодным светом из-под потолка и сиротливой белой стеной рядом. Маня была собой, когда её окружал уют, мягкий приглушённый свет, а она мечтала о какой-нибудь встрече или мысленно разговаривала с Глебом, дочерью, внуками. С Глебом она любила говорить и в реальности, и виртуально. Но сейчас, даже его голос в трубке не мог излечить её. Дело не в спайках, завернувших внутренности в такой тугой узел, что даже глоток воды проскочить не может. В этой палате, она изболевала прошлую, грубо оборванную эпоху жизни. Без выравнивания краев и очерчивания отношений. И вот теперь, прикоснувшись к неровным истлевшим краям времени, надо было залатать невидимую прореху, а потом определиться, как жить дальше и жить ли вообще. Какой-то холод мазнул Манин лоб. «Стоп!» — осадила она свои мысли – решение последнего вопроса не в её компетенции. С божьей помощью, доктора найдут вариант вернуть ей возможность пить воду, а может даже и есть. В подтверждение, к кровати, со шприцем наперевес пришла медсестра. Она успела только повернуться, а глаза женщины уже закрылись.

Глава 3

Итѝя вернулась и затеяла инвентаризацию: Маня спит, соседка сидит, свесив полосатые носки к полу и смотрит в одну точку. Мила с Раей шепчутся о сыновьях, на кровати Мани сидит темная прозрачная туша-туча. Ждёт, вдруг доктора перережут ниточку и тогда она потащит тень бывшей жены в пещеру расправы. Недобрая эта тень, закончим дело, надо будет выманить ее наружу и рассыпать на мелкие клочки. Но как? Поможет шар со сполохами, вместе они что-нибудь придумают. Приятель переселился в соседнюю палату. Караулит моменты сна больного сердечника, чтобы проникнуть в его сознание и сообщить новости. Они обнадеживали, русский «дронщик» уговорил приятеля, и они вытащили Ореста из оврага, парня приволокли к госпиталю. Он даже дважды приходил в сознание. Но сейчас спит в реанимационной палате. Рядом с ним вчерашний враг, на которого он смотрел через прицел. Но теперь оба лежат мирно и смирно.
Есть места, где враги забывают о ненависти и оружии.
— Я все слышал. – Ворчит Волк. – Есть информация. Итѝя согласно кивает и поднимается под потолок. Волк летит следом.
Два часа он мотался за Олесей по всему отделению. Они делали уколы, снимали и ставили капельницы. Взрывчатки Волк нигде не обнаружил, даже захудалой дымовой шашки не нашел. А вот в разговорах и переписке есть кое-что интересное. Олеся выходит замуж за Игоря Соседова, свадьба у них 4 января. Она постоянно шлет всякие сю-сю-мусю с поцелуйчиками. Но не Игорю, а какому-то Артуру. Тот в долгу не остается, воркуют в онлайн каждые два часа.
— Брутальный такой парень. Где-то за городом живет. Изо рта пар на морозе валит, а он в спортивном костюме топором поигрывает. Прямо как я в молодости. Только я блондином был, а у этого Артура волосы черные как смоль. Но торс накачан. Я тоже на брусьях…
— Ближе к делу. – Пресекла хвастовство Итѝя.
Волк обижено помолчал пару секунд и скоро изложил историю. Парочка эта, Медсестра и Адам давно вместе, как муж и жена. А Игорь, это проект. Олеся ему на свидание наркоту носит заряженную. Чтобы на крючке держать. После свадьбы месяца через два запланировали для Игоря передозировку. Теперь им всё приходится менять на ходу. Квартира, в которой Соседов живет, не его, бабуля завещание написала, а помирать не торопиться. Здесь заговорщики промахнулись, надо было уточнить все до запуска проекта. Но уж больно удачно все складывалось – парень живёт один в двухкомнатной квартире, недалеко от метро. Нелюдимый, с утра до вечера программирует что-то за компом. Наркоман со стажем, но умеренный. Бери его голыми руками в любой момент. Олеся и взяла, позвонила прямо в дверь, мол подруга адрес дала. Наверное, ошиблась, обидно как, в автобусе тряслась 10 часов. У Олесиных загорелых ножек чемодан, тесная маечка демонстрирует плотную грудь без лифчика. А на босоножках лопнул ремешок. Она просит у Игоря разрешения – войти в квартиру. Достанет из чемодана кроссовки, умоется, воды выпьёт и пойдет искать подругу. Игорь облизнулся на декольте. Достал тапки, помог втащить чемодан. В этот день Олеся осталась ночевать. Она проверила все, включая документы и прописку. Уходя оставила папку с бумагами. Будет повод вернуться, если парень позвонить забудет. Но Игорь не забыл. И звонил и в гости приглашал. И в итоге, предложение сделал. Назначил день знакомства с родными – мамой и бабушкой. Тут то и выяснилось, что квартира бабкина. А значит наследовать её Олеся никак не сможет. А зачем ей Игорь без квартиры? Девушка на время исчезла – мол с родными беда, свадьбу перенесли. Бабулю отыскали на даче, внука она там не жаловала. Олеся жениху звонит регулярно, парень ждет, скучает. Она тоже ждет, когда бабки не станет. Тогда Игорёк сразу, и квартиру и домик в Истре унаследует. Ставки удвоились, есть над чем поработать.
— Разве можно так с мужчинами?! – Волк ждёт от Итѝи ответа.
Итѝя молчит – незнакомая бабуля и неведомый наркоман, Мане угрожать не могут. Нить времени тянется к другому, но к чему?
— Не хочу я за этой пиранью следить! – Пытается соскочить волк.
— Надо, дорогой, очень надо! Глаз с неё не спускай. Маня никуда не денется со своей капельницей.
Волк заметил, как Олеся направилась к лифту, и помчался следом.
В палате питерской клиники, лелеял свою мерцательную аритмию отец Ореста-Олега. Привязанный к капельнице он свободной рукой листал новости. Итѝя поздоровалась с шаром и посмотрела в экран. Инфополе бурлило от радости – Бахмут пал! В Артемовске наши, музыкантов ждут награды. Мерцательный сердечник не радовался и не гневался. Наверное, это правильно – рожденный под Ленинградом в Гатчине, он после института уехал по распределению в Николаев, уже с женой и годовалым сыном Олегом. Николаев и Питер были в составе одной страны. А потом кто-то определил границы и разделил людей. Как-то исподволь разделил. Однокурсники, игнорируя гражданство помогали ему с работой, жена с дочерью, едва началась СВО сдернули в Польшу. Мерцательный сердечник усмотрел дочурку, завернутую в желто-блокидный флаг, на одном из митингов в Варшаве. Листал телегу и наткнулся на ролик. Принялся названивать супруге, а та написала «Из России мне не звони. Могут отнять пособие». Сын тоже отклонял звонки, только сообщил коротко, что забрали на фронт. После этой короткой фразы первый раз стрельнуло в левой груди, а потом целый месяц новости стреляли в сердце с утра до вечера. Он терзал и терзал телефон, постоянно слал Олегу сообщения и не получал ответа. В телеге писали, что укры оставляют раненых на поле, и погибших тоже не забирают. Им какое-то время можно выписывать зарплату, а потом объявить пропавшими без вести. Внесут в такой список бойца, и родне не надо выплачивать пособие. Мерцательному не надо компенсации, ему нужен сын. Они разошлись во взглядах на будущее России и Украины, парень именует себя Орестом, но это его мальчик, заблудившийся запутавшийся, но его сынок, которого он учил ходить, потом считать, ездить на велосипеде. Ищущий да обрящет – сына он увидел в ролике. Олег лежал, кто-то снимал сверху, как парень протягивает руку к окровавленной ноге. По движению губ сердечник понял, – сын просит врача. Какой доктор в пустом лесу? Но ведь кто-то снимает Олега. Мужик прижал ладонь к левой груди и вспомнил, эту сцену он видел во сне, проснулся и сразу приступ. Значит есть между людьми связь помимо ватсапа и телеграмм канала.
Итѝя и Орест зависли над страдальцем, как сообщить отцу, что непутевого отпрыска уже лечат в госпитале. У него нет телефона, зато есть лекарства и медицинское наблюдение. Путь один – проникнуть в сон и все показать. Остается ждать. Момент, когда ВСУшника отправили в госпиталь, русский боец не снял. Придется действовать на уровне предчувствия через сон и видения. Итѝя поделилась тревогой:
— Эта тень прямо прилипла к Мане, не отходит ни на шаг, и меня тянет к себе как магнитом. Взлечу, а она гипнотизирует. Разведчиком уговорила поработать – следит за медсестрой.
— Чья тень?
Итѝя кратко изложила историю бывшего мужа Мани.
Собеседник зло вспыхнул и ринулся в коридор, как комарик из сказки про Муху Цокотуху:
— Где убийца? Где злодей? Не боюсь его когтей! – Неслось по больничному коридору. Шар озарял сполохами потолок и стены, но никто кроме Итѝи этого не видел. Точно, как сказочный комарик с фонариком. Они ворвались в палату и тут Итѝя заметила, что тень и в самом деле похожа на огромного грустного паука. Тень посмотрела в их сторону – все они были в одном измерении. Энергия Итѝи с Комариком сильная живая, у Волка слабая подпитанная обидой и местью.
Комар Орест с порога ринулся на таран, паук слетел с насиженного места и впечатался в стену.
— Уходи! – Грозно приказал Орест. Паук сжался и отрицательно покачался из стороны в сторону.
Орест вытянулся ракетой, включил сполохи и ринулся на паука. В коридоре раздался грохот.
Маня открыла глаза на шум, Итѝя исчезла. С новым пациентом в больничный мир прибывала новая энергия. В которой сконцентрированы риск, борьба за жизнь, вера в свою правоту и подвиги во имя будущего. В этой энергии ясные цели и понятные задачи. Такая сила, без дополнительных медицинских процедур, практически у каждого страждущего переключит внимание с личных болячек на большую общую заботу. Для ходячих, этот момент уже наступил, Маня познакомится со снайпером и подпитается этой новой силой жизни чуть позже.
Утром она встала, тень Мани опиралась на стойку капельницы и направилась в коридор. Это правильно, что на стенах в больнице не развешивают зеркала. Увидеть свое пожелтевшее лицо, провалившиеся глаза и спутанные волосы, удар под дых. Может и с ног сбить, а она и так ходит пока неуверенно. Маню на время отпустила жажда, не привлекала еда и напрочь пропала потребность курить. Это обстоятельство Маню, буквально озадачило – курила она давно, много и с удовольствием. Неужели то что вливают ей через капельницу победило тягу курильщика со стажем? А вот запах кофе пробудил желание если не сделать глоточек, то хотя бы понюхать. Она присела на дерматиновый диванчик там, где этот запах клубился и вызывал одну за другой кофейные сцены. Вот они с Глебом сидят в открытом кафе на центральной площади крохотного чешского городка Микулов и рассматривают стены замка, увитого до третьего этажа плющом. Пьют кофе перед очередным перегоном. В багажнике Шарана дорожные сумки с пляжными принадлежностями и пледами. Отдельно чемодан с теплыми вещами. Середина сентября, на Адриатике купальный сезон, а дома в Латвии уже осень. Пока ранняя, но ночи сырые и промозглые. В Микулове за кофе их застает звонок мамы, они включают камеру и показывают ей чешские красоты. Тогда было другое время – в Москве Маню и Глеба постоянно ждали родители. Им было важно где они сейчас, что ели на обед. Потом, в дороге снимают как специальный комбайн убирает на австрийских полях урожай оранжевых тыкв. Они говорят по-русски, и никто даже не поворачивает головы в их сторону. Мир живет без войны, и даже не догадывается, что камень всех бед уже завис над ним. Большая, общая, с именем «война», глыба и ворох средних и маленьких камней для каждой персоны, скоро полетят с высоты, выбивая из каждого, привычную расслабленность и довольство. Нельзя наслаждаться жизнью и закрывать глаза на то, что где-то в Донецке организовали сафари на людей. За грехи обязательно придут счета, и общий и каждому персональный. Маня принюхивается с закрытыми глазами, а потом чувствует оживление вокруг. Выныривает из воспоминаний и сталкивается взглядом с парнем. Он опирается на костыли, а в её сторону как автомат выставил загипсованную ногу.
Темные, почти черные глаза с любопытством рассматривают Маню, а несколько человек рядом, не сводят с него взглядов.
— Полегчало? – Интересуется парень, Маня кивает. Она догадывается, что напротив знаменитость их отделения, снайпер, который на два дня приехал в отпуск посмотреть Питер и сломал ногу. Мила и Рая только о нем и говорят. Даже сосредоточенная на своих жилищных проблемах Женя, едва заслышав в коридоре стук костылей, сползает с высокой кровати и идет за новой порцией новостей от очевидца.
Актура пропускают на укол без очереди, а при выходе тормозят очередным вопросом.
— Много там раненых?
— Есть конечно, война же. Пулевые осколочные, контузия. Но массовое, я видел только один раз. За одну ночь в полевой госпиталь привезли сразу 200 человек. У всех один диагноз – обморожение ступней. Интендант гад сэкономил, вместо утепленных берцев купил почти бумажные. Он заработал, а вывел из строя сразу столько бойцов.
— Диверсия?
— Нет шкурничество, хозяйственника уволили, говорят без суда и следствия.
Болезный народ возмущенно загудел, а кто-то примирительно сказал:
— Приговор интенданту сама судьба вынесет. За преступления и грехи всегда платить приходится. И совсем не купюрами. Болезнями, потерями близких, неудачами.
Народ примолк, каждый задумался, какой грех оплачивает сейчас своим недугом. Маня не исключение. Тоже подумала и решила, лично она расплачивается за то, что целых 17 лет была преступно счастлива. А значит слепа. И теперь закрутив внутренности в тугой узел под солнечным сплетением, сама судьба заставила её отвлечься от повседневных хлопот и суеты, чтобы повертела вокруг головой, вспомнила, что ей давно не сорок лет, а на два десятка больше, и наконец включила мозги как когда-то ей советовала самая строгая и теперь покойная тетушка.
Жека всем говорила про мозги, и каждому, кто оказывался рядом преподносила уроки жизни. Теоретически у неё все получалось четко и гладко. Мужа надо выбирать некрасивого, но непременно статусного. Дружить с пользой, во времена дефицита в число друзей должен входить продавец крупного универмага или универсама. Особенно надо быть осторожной с подбором ближайшей подруги, готовность в любую минуту броситься тебе на помощь не главное. Подруга должна быть некрасивой, не очень умной, но интересной настолько, чтобы акцентировать внимание на всех твоих внешних достоинствах. Девушке, особенно трепетно надо относиться к воздыхателю. Ни в коем случае не потерять его, чтобы тень угрозы для реального кавалера или мужа всегда маячила рядом. Но как водится, теория часто не совпадает с практикой. Некрасивый полковник милиции изменял Жеке с не очень умной ближайшей подругой, воздыхатель постоянно деньги занимал, но возвращал их изредка. А Жека, с включенными на полную мощность мозгами перестала общаться с сыном, едва он женился не на той. Внуки с удовольствием принимали подарки, но в ответ не прислали даже обычного рисунка.
Жеку похоронили двадцать лет назад и за все время Маня вспоминала ее только трижды. Когда разбирала при переезде старые открытки, потом при случайной встрече с её штатным воздыхателем, в амстердамском аэропорту, и вот сейчас, в этой московской «заштатной» клинике. Чего вдруг? Может потому что, её соседку по палате звали также, как покойную тетушку, и она чем-то похожа на родственницу. Действительно, высокую стройную соседку не портили даже носки в радужную полоску, не говоря уже о скрученном на макушке пучке волос с проседью. Теткина тёзка спину держала прямо, голову высоко, о проблемах в жизни говорил только взгляд, в темных глазах бывшего инструктора районного отдела образования, постоянно вспыхивали искорки страха. Как будто она одна знает, что в хирургическом отделении, как в Белгородской области орудуют диверсанты, чтобы держать в напряжении город, страну, а всех пациентов в заложниках. И выселенная из собственной квартиры внуком, семидесятипятилетняя соседка Женя, и оставленный женой на шестом десятке Мерцательный, да и сама Маня вступили в возраст заката. Жизнь близилась к концу, они теперь собирают урожай посеянных плодов. У каждого из них, и десятка других больных, сконцентрированных только в одном хирургическом отделении огромной столичной клиники, своя философия и история жизни. И теперь им предъявлен предварительный счет.
Интересно, у этого неведомого судьи по грехам, есть какой-нибудь прейскурант? Например, сколько переломов стоит предательство?
А инсульты? К ним приговаривают завистников или жадин? Инфаркт — это, наверное, призовой бонус, который некто наверху выдает человеку, чтобы уберечь его от каких нибудь, невыносимо горьких событий. Например, Манины родители ушли из жизни за пару лет до развала Союза. Мама ушла утром в магазин, вернулась, приготовила яичницу с луком, помидорами и зеленью, направилась будить мужа и поняла, что человек, с которым прожила сорок лет не проснется. Накануне, Ивана, как почётного жителя города, чествовали, вернулся домой с горой подарков, цветами и запахом коньяка. Собиралась отчитать утром за коньяк – дескать сердечникам категорически нельзя! Муж жену любил и слушался – определит, что потолстел, велит курить. Достает пачку Беломора и отправляется на балкон посмалить. Начнет кашлять, новое предписание – папиросы выбросить, на пеших прогулках увеличить дистанцию. Маня с родителями не жила, её воспитывала бабушка, но про домашний геноцид знала. Отец посмеивался над женой, рассказывал о своих хитростях, дескать, раньше прогулки он заменял велосипедом, но теперь действительно раздобрел до 140 кило, ни одна модель велосипеда не выдержит такой нагрузки. Так что прогуляется семь минут до гаража, а дальше на машине. Жена конечно знала про эти хитрости, но помалкивала. Мама ушла год спустя. Маня была рядом – доктора поставили ей неутешительный диагноз, опухоль в бронхах. Она бросила всё и поехала лечить. Болезнь вполне уживалась с хозяйскими хлопотами в квартире, огурцами и клубникой на даче. Доктор приказывал Мане вывезти больную из города в хвойный лес. Вывезти она не успела. Нашла базу отдыха с отдельным благоустроенным домиком в окружении сосен. Двухэтажная дача с сауной и садовыми качелями для проживания куда лучше, но там сорняки с помидорами у которых надо постоянно ощипывать пасынки. Сговорчивая мама, обещала перебраться под сосны, но после того как в этом домике будет проведена генеральная уборка и не останется ни одной пылинки. Август выжаривал город тридцатиградусной жарой, Маня выколачивала подушки на базе отдыха, промывала там стены и потолки. А когда все было готово, мамы уже не стало. Её нашли в квартире с открытой дверью. Лечащий врач, выписывая документы предположил, что она отправила Маню из дома специально. И ушла сознательно, да причина инсульт. Но она не хотела, даже на неделю, становиться кому-то обузой. А приступ человек может и не заметить — уснет и все. Не корчится от боли месяцами, не лежит бревном, связав по рукам и ногам близких. Так её родители избежали коллективного помешательства на территории СССР, оставив удовольствие наблюдать за событиями детям и внукам. Дескать, либеральничали – получите.
В интернете народ кипит от возмущения по поводу эвтаназии, дескать в Канаде, бабушка пригласила внучку в ресторан на ужин, чтобы отпраздновать решение бабули уйти из жизни с помощью медиков. Самоубийц не отпевают в церкви – нет большего греха, чем решать за всевышнего, когда ты покинешь этот мир. Но чаще всего, приговор за всевышнего выносят вполне земные смертные. Вот молодые украинские мужчины, отправленные на фронт, как Орест, чтобы умереть не за честь своего рода, а за интерес американской корпорации. Их тоже приговорили не боги, а бизнесмены и политики. Есть в прейскуранте всевышнего строка, компенсирующая горе войны? Или снайпер Актур, который выследил и убил десятки боевиков противника, он герой или грешник? Надо будет спросить об этом у самого Актура.
В Латвии к Мане в дверь позвонили проповедники секты «Церковь Христа», они ходили по квартирам и приглашали людей на свои собрания. Она тогда расстроилась, что вирус в компе сожрал две трети уже готовой книги: «Мадам, подвиньтесь». Сектанты охотно согласились испить с Маней чайку, а она приставала к ним с вопросами, что это значит «Жить правильно». Молодые ребята в строгих темных костюмах и одинаковых рубашках голубого цвета зачитывали Евангелие и строки и главы. А потом вывели формулу: «Живя не навреди себе, соседу и среде». Она часто прикидывала как использовать эту формулу на практике и пришла к выводу, следовать ей можно только если бесплотен, ничего не ешь, передвигаешься методом депортации, а разговариваешь импульсами. Потому что голос твой может не нравиться соседу по лестничной клетке или раздражать его собаку.
— О чем задумались? – Поинтересовался снайпер, спросил на ходу, послал Мане улыбку и поскакал дальше.
О грехах своих, о чем еще думать накануне операции? Мысленно ответила Маня. Не обсуждать же с бойцом прейскурант грехов.
Сектанты потом долго звонили, звали на собрание. Маня удивлялась что, они бегло говорят на русском, легко переходят на латышский и спокойно на английский. Как у них в Европе получается так легко осваивать языки? Она по приезду, тоже отправилась на курсы. Строками латышский давался легче, чем голосом. Она поспешила, – не успела услышать его, языка. Зато память легко восприняла латиницу, и звучал её латышский на немецкий манер.
Когда вернулись в Москву и оценили потери, приятельница сказала:
— Ну и что ты выиграла? Дом сгорел, дочь видеть тебя не желает. Внуки даже не знают, как их бабуля выглядит.
Маня слушала, понимала, есть в словах Люси правда, да не вся. Да, дом сгорел, и все что они с Глебом в нем так любовно обустраивали, улетело в трубу. Если бы остались, лелеяли бы сад, развивали свои малаховские знакомства и связи, жизнь сложилась бы по-другому. Наверное, богаче и спокойнее. У Мани в этом месте был высокий статус. Но Глеб решил уехать, а она ещё долго сомневалась. И между статусом и любовью, выбрала любовь.

Глава 4

Второй год они в России, а поехать посмотреть на обгоревший остов этого дома она не может. Даже думать о нем опасается. Пожарники в акте отметили что пожар возник из-за плохой изоляции трубы камина.
Маня знала, не ту изоляцию отразили пожарники в акте. Как уж там сложилось, теперь не важно. Тогда влезла Манюня в политические разборки сельского масштаба. Нежданно нагадано все получилось. Потянула связки голеностопа, да так что выпала из жизни на четыре месяца. Ездила на процедуры в местную клинику. Не в Москву же таскаться. А там и познакомилась с мужиком из городской администрации. Стоят они в коридоре на костылях, прямо как снайпер Актур ждут травматолога и рассказывают друг другу как у кого беда приключилась. Мужик в лесу из машины неудачно выпрыгнул. Повадились москвичи строительный мусор в красковский лес возить. Ночью по грунтовке приезжают, сваливают и обратно. Красковцы решили устроить засаду, поймать и наказать. Засада наутро доложила – никого вроде не было, а новая партия выломанных кирпичных стен появилась на соседней поляне. Роман помчался еще раз осмотреть лесные дороги, нашел заброшенную.  Докатил по ней до асфальта, вернулся обратно, строительный мусор осмотреть. Может подскажет что нибудь, где негодяев искать.
— Злюсь, ругаюсь почем свет стоит, рядом помощница молчит. А я матерюсь в пространство. Остановились у свежей свалки, открыл дверцу, выпрыгнул из УАЗика, а в кустах обломок кирпича. Так и рухнул. – Роман говорит так, как будто беда случилась не неделю назад, а два часа назад. —
Хорошо, что мобильник в лесу сигнал поймал. У помощницы прав нет, зато слёз на большой карьер хватит.
Маня отмечает что Роман о помощнице говорит с теплотой, нравится ему эта женщина.
Настала Манина очередь. У неё претензии не к строителям диверсантам, а к дорожникам.
Заболталась Маня с подругой, поехала в гости сразу из редакции, посмотреть её новую квартиру. А обратно ясное дело на электричке. На часах 23.00, с платформы два выхода. Но у одного, в преддверии подготовки подземного перехода, первым делом убрали лестницу. По расстоянию до дома с любого конца платформы идти одинаково. Но тот конец с лестницей ведет вдоль Малаховского парка. Дорога безлюдная, с одной стороны рельсы, а с другой парк. Ночь, страшно. Маня боится ни одна, люди идут в сторону убранной лестницы и прыгают с платформы. Маня стоит у края и боится, а когда боишься всегда хуже бывает. Одна осталась на краю и надо выбирать – топать на край с лестницей или рисковать на этом. Рискнула, прыгнула. Этот прыжок не только связки порвал, много чего растянул, разорвал, передвинул, испортил и даже исправил. Но об этом она узнает потом. Домой Манюня попала уже с гипсом и только в два часа ночи.
Роман сочувственно дослушал Манин рассказ, и задал главный вопрос:
— Вы что журналист?
— Еще и редактор. Теперь в основном редактор.
Роман сделал стойку:
— Да вас сама судьба с платформы скинула! Мы редактора уже третий месяц найти не можем! А он раз! И сам к нам с платформы спрыгнул!
Логики в монологе Романа никакой. Редакторы с платформ не прыгают. А потом, она редактирует федеральную газету с богатой историей, традициями. И акционерными проблемами в нагрузку. Эти акционерные разборки у Мани как кость в горле застряли, из головы не выкинешь ни на работе ни дома. А вчера и сегодня о них и думать перестала. Звонит кто-нибудь из редакции, а она ответит:
— Сплю. – В общем открещивается от редакционных новостей. И в этой отстраненности находит плюс для своего травмированного положения.
Голова свободна от дрязг и сплетен. Некому там материалы читать, да редактировать. Прислали из Москвы в Малаховку секретаршу. Газета на всем экономит, Маня сама формирует номер. Уже на второй день ей привезли папки с подобранными материалами, прочитала, сформировала полосы, составила макет на четыре полосы. А первую и последнюю она давно делает по трафарету – удобно, и колонка с анонсами на внутренние публикации в подвале тоже хороший ход. Дома уже лежит работа, и Мане не хочется приступать к ней. Любимая газета превратилась в шахту, а тут скачет на костылях и радуется жизни. Это тебе не вид из окна кабинета на Васильевский спуск. Жизнь рядом, люди говорят, и этот друг по несчастью на костылях, интересные вещи рассказывает – строительный мусор ночами вывозят в подмосковные леса. А местные жители и администрация устраивают засады…
— Так мы вас на работу возить будем. Соглашайтесь! – Роман умоляюще смотрит на Маню.
— Куда возить? – Маня отвлеклась на свои мысли и пропустила мимо ушей, как Роман уговаривает ее взять местную газету.
Он дождался, когда Маня выйдет из кабинета травматолога, они вместе скачут к УАЗику и Роман везет Маню домой. Глеб на работе, она собиралась возвращаться на такси. Но такси не понадобилось. Когда муж в девять вечера парковался во дворе, у Мани на кухне сидел заместитель главы города, а перед ней лежал подписанный договор. Назавтра уже назначили местный Совет депутатов, чтобы утвердить кандидатуру нового редактора. Старый, исполняющий роль редактора, ещё сидел в своем кабинете и ничего не подозревал. Маня взяла газету за пол года до начала выборной компании. Участвовать в борьбе за власть на уровне городского поселения она не собиралась, а выпускать газету, журнал, или даже альманах была готова всегда. У нее уже были личные пилотные проекты двух журналов и одной весьма успешной деловой питерской газеты. Но даже мысль о том, чтобы покинуть свою кормилицу Торговку, в голову не приходила. Маня умудрилась сделать первый номер газеты «Наше Красково», еще на костылях. Самой ей номер не понравился, обзор документов местных депутатов. Два интервью, на которые героев привозили прямо к ней домой. Но газету в администрации приняли на ура. Маня на костылях запрыгала в новые приключения, и теперь болезнь проходила радостно и интересно. Тираж газеты, за четыре месяца вырос в десять раз, и в этом никакого греха у Мани не было. А что тут неправедного, пригласить всех жителей участвовать в выпуске местного печатного издания? Взять в штат пару человек, которые могут писать и готовы по вопроснику провести интервью? А вот когда «Наше Красково» стало центром, объединяющим население, тут то все и началось. Эту детективную историю Маня вспомнить не успела.
Подготовка к операции, которая неизвестно чем завершится, не время анализировать политическое цунами местного разлива. Но покаяться самое время. Так сложилось что два года назад Маня привезла на лечение в Москву свою подружку Теодору, а клиника, в которую Маня приезжала к ней каждый день находилась всего в двух остановках на электричке от Красково, и трех от Малаховки. И совсем уже европейская Манюня не удержалась, доехала до Красково, и не узнала городок. На месте, где стояли частные дома с садами выросли многоэтажные башни.
— На какие коммуникации посадили эти человейники? – Ошарашено ахнула она.
Потому что единственный многоквартирный дом во времена выборов 2008 года, превратился в коммунальную катастрофу – на верхних этажах не хватало воды, а канализационные возможности квартала надрывались так, что в любой момент грозили местной экологической катастрофой. Сразу стало понятно, за какие бабки тогда в 2008-м сцепились претенденты на управление городским поселением. Каждый хотел получать откаты в свой карман, а чаяния и заботы местных жителей, которые самозабвенно обсуждались в газете, послужили предвыборным фоном для захвата местных финансовых потоков. Проигравшая сторона решила, что виновата Маня. И её дом сгорел.
Война за бюджет маленького подмосковного городка, это крохотная капелька в необъявленной гражданской войне по всей стране.
Роза с Милой угощались ароматным чаем и бисквитами, Маня нюхала из своего угла запрещенную жидкость и мечтала, что после операции попросит у Розы пару пакетиков, зальет их в кружке, а после того как напиток настоится и остынет, выпьет его залпом. Нянечка заглянула в палату и напомнила, что через час больная должна отправляться на предоперационный рентген. Правильно сделала что, напомнила, Манино блуждающее сознание от бисквита до выборов, время не фиксировало. Это был уже 17-ый рентген за время болезни, наверное, доктор решил, что лишнее облучение принципиально уже ничего в здоровье Мани не изменит. Маню возили в кабинет на коляске, а сейчас ей предстояло топать самостоятельно. И она потопала. Ничего сложного – на лифте вниз, там пару поворотов по коридору.
— Дойдешь? – Громко спросила санитарка.
Маня успела сползти с кровати, покачалась в вертикальном положении и согласно кивнула. С бумажкой в руках тень редактора трех журналов и четырех газет скользила к лифту, летела в нем на цокольный этаж, достигла первого коридорного поворота.
Ития выстрелила как парашют и медленно поползла вверх. Маня лежала на плиточном полу в ночной сорочке и накинутом на плечи кардигане. Её окружали люди в пуховиках и сапогах, тапочках и спортивных костюмах. Толстый мужик в черной униформе с надписью «Охрана» кричал:
— Чья больная?
Никто не признавался, одно дело свободный редактор на костылях с растянутыми связками, но в здравом уме и твердой памяти, и совсем другое обмякшее тело с пожелтевшим лицом на полу больничного коридора. Ития давно не появлялась рядом и теперь ужаснулась. Она решила, что злобный Волк, который караулит момент, чтобы расправиться наконец со своей бывшей женой, умудрился утащить Маню из палаты, а здесь уронил. Ития осмотрелась по сторонам. Она не ошиблась Волк темнел над охранником, очевидно, как над социально близким элементом, и пытался влиять на действия постового.
— Я так и знала, что это ты!
— Я не виноват. – Отбивался Волк от упреков. – Я здесь как разведчик. Волк кивнул за угол. Там стояли Оксана и Адам. – Он комнату у бабки снял, завещания пока не нашел. Сложно, – бабка всё время дома крутится и шкафы на ключ закрывает.
— Какая бабка? – Ития успела забыть первый доклад Волка, а сейчас и вовсе, когда Маня без сознания на холодном полу, впала в панику.
По коридору, уткнувшись в телефон семенила Оксана, Ития сделала над айфоном пируэт, аппарат погас, девушка подняла глаза и увидела на повороте коридора толпу. А потом тело на полу, и листок бумажки под тапком у больного в спортивном костюме. Принадлежность тела опознали, Маню похлопали по щекам, угостили нашатырем, посадили в коляску. Ития уже не видела, как санитарка Клавдия вкатывая Манюню в рентгеновский кабинет ворчит:
— А сказала, что дойдешь сама. Все слышали в палате как ты заявила, мол провожатых не надо.
Манина голова при движении слабо колыхалась из стороны в сторону, упреки санитарки тети Клавы проникали в уши как через вату, а до сознания просто не доходили. Она так устала от ходьбы и катания на лифте, что уже не обращала внимания ни на что, и ни на кого. Безвольную куклу просветили рентгеном, чем-то укололи и на коляске доставили обратно в палату. Где она уснула, едва голова опустилась на подушку.
Волк опустился рядом и шептал:
— Видишь, все обошлось.
Ития не поверила своим ушам. Успокаивает что ли?
Теперь она не считала себя чем-то вроде космонавта, выброшенного при катастрофе неизвестно куда. Она невидимое продолжение Мани, которое держит её в сознательном пространстве, пока сама она не обретет целость организма и сознания. Судя по шаровой концентрации, явление обыденное, многие вглядываясь в знакомое лицо незнакомого человека знают, что происходит в его семье или жизни, торопятся объявить себя экстрасенсами, провидцами, волшебниками. А всё просто, как дважды два, информацию получил шар, а потом в процессе очередного слияния с целостью человека дополнил ею базу данных памяти. Всё зависит от того, насколько внимательно он смотрит на жизнь.
Утром Маню отвезли в операционную, дали наркоз.
Ития немного поскучала над операционным столом, выяснила что это часа на четыре, а потом еще реанимация. Лучше поискать приятеля Ореста, хотя теперь он настаивает, чтобы обращались к нему по имени Олег. Нога у парня на вытяжке, там в луганском госпитале, а душа в реанимации здесь в клинике, рядом с отцом Олега – Мерцательным. Олег теперь в военном госпитале, «Слава Украине!» на обходе не кричит.

С соседями по палате не общается, выпросил телефон, позвонил отцу. Спасение свое считает чудом и проведением господа. Вот и вспомнил про отца, прилепился душой к болезному, старается при первой возможности занырнуть в его сон и трогать там целительные струны.
В хирургическом отделении Ития застала суматоху. Из палаты Мерцательного, едва не шарахнувшись головой о дверной косяк выскочил человек гора, резко развернулся и увеличив скорость направился широкими шагами к лифту, в фарватере горы следовал Мерцательный, за ним подпрыгивала медсестра Олеся:
— Так нельзя! Сейчас доктор закончит операцию. Подготовит выписку. А так получается похищение больного.
— Это долго! – отбивался снайпер, обхватив как ребенок могучую шею своего похитителя.
— Но вы не долечились! – Плаксиво настаивала на своем медсестра. Тетя Клава с ведром, завидев процессию, избегая прямого столкновения, впечаталась спиной в стену:
— Это что за штурм такой? – Не смогла сдержаться нянечка.
— А он и есть штурмовик, теть Клава. По-другому не может.
Так хирургическое отделение столичной клиники познакомилось с Малышом. Снайпер рассказывал о совместных геройствах, о том, как пообещал добить своего друга Малыша в случае ранения, чтобы не оставлять беспомощного на растерзание врагу. А вытащить 140 килограммов, накачанных мышцей, он физически не в состоянии. Все думали снайпер травит байки, ну как рыбак. Ан нет! Вот он, легенда фронта, несется к лифту по больничному коридору прижимая к груди боевого товарища. Больница не фронт, но куда деть инстинкты, выработанные за 9 лет. В лифт Малыш нырнул как в блиндаж. Стал в проходе так, чтобы никто больше не просочился, и бросил через плечо Леночке. — Дома его и вылечим и ходить научим.
Двери сомкнулись, больничный народ остался с открытыми ртами в фойе. Ития с Орестом наблюдали события сверху.
— Ну как тебе история, летающая биноклица?
На «Биноклицу» Ития обиделась, сам то не просто болтается под потолком, а за семьсот километров от объекта личной ответственности, и все туда же. А выкрали снайпера из больничного плена правильно. С ним пациентам конечно хорошо, про фронт рассказывает достоверно, новости комментирует понятно. Но как там в песне, – «он животное особенное, к дикой жизни приспособленное». Захиреет здесь скакать по коридору на костылях, пусть скачет там куда душа позвала. А Малыш ему не хуже лечащего врача будет. Орест исчез, Ития немного поискала его по закоулкам, и отправилась в палату. Манину кровать перестелили. В углу под потолком притаился маленький паук Волк. Он уцепился за невидимую ниточку, и уже без надежды утащить к себе Маню, болтался из стороны в сторону.
— Ну что, не вышло? – Съехидничала Ития.
— Еще не вечер. – Огрызнулся Волк писклявым голосом. Время такое – доктора все починят, а потом прилетит беспилотник и сбросит что-нибудь. Бабах, пропал свет, отключилась аппаратура. Пока включали тю-тю.
— Ах ты вражина! – Ития полетела в угол, чтобы от души пнуть злюку, но промахнулась.
Хотя причем тут эта крохотная сущность, которая сконцентрировала на Мане свои неудачи и обиды. Беспилотники запускает не паук, а вполне конкретные бандиты. Падают они и в Подмосковье, и на разных объектах. Роняют свой смертоносный груз на жилые дома, вон в городе Шемякино Белгородской области разворотили коттедж. Стоял ещё утром домик, любо-дорого посмотреть, занавески в цветочек, в саду клумбы цветут, зелень, огурчики в теплице, качели под яблоней. Бах и в крыше дыра.
Человек на войне и рядом, явление любопытное. Наверное, хозяева сказочного домика, сумев они заглянуть вперед, не сажали бы огурчики в теплице, а подхватив чемоданы ринулись подальше из опасного места. Или наоборот, – возделывали садик с утроенным усердием, чтобы утвердить свое право на жизнь?
Вот у Мани есть сокурсник, журналист, работал в Днепропетровске редактором на радио. Питер вспоминает с удовольствием, Путина и Зеленского не ругает. На Майдан не ходил, в Европу с началом СВО не рванул. На провокационный вопрос про то чей Крым, не отвечает. Написал Мане в телеграмм, что снял ночные обстрелы города с балкона. И красиво, и страшно, бомбят по ночам аэродром. Маня не отвечает, не до Миколы ей сейчас. А накануне, когда Артемовск брали, она с однокурсником даже созвонилась. Тот прислал ей снимок щенка, за которым жена, из Днепропетровска, аж во Львов ездила. Собачка отличная, но война идет. Маня позвонила, чтобы понять, какими путями проникла в голову сама мысль завести собаку сейчас, когда судьба не только их дома, но и города, и самой страны Украины, под большим вопросом. Вон говорят, англичане прислали заряды с ядерными боеголовками. Это чтобы броню надежней прожигало. Но бои идут в жилых районах, может случиться, что и жить там потом нельзя будет. Хоть человек, сам себе кажется вершиной бытия, на самом деле крохотная песчинка, в масштабах мира. Приблизительно так и поговорили с однокурсником.
— Что теперь, не жить?! — Отбрила Маню жена Миколы. И пожаловалась. – Он себе гараж за 3000 евро купил, а Буся всего полторы стоит.
Буся, с бантиком на лбу, высунула розовый язычок, и с колен хозяйки победно смотрела в камеру. Наверное, считала, что те из её сородичей, которые сбились в бездомные стаи, это просто лохи. А у неё-то всё будет пучком, при такой-то хозяйке.
Уныние конечно грех, но безрассудство, — вообще преступление. Микола Дьяченко обустраивает жизнь, прикупив по случаю гараж за «пять копеек», а завтра шальной снаряд от украинского ПВО может угодить в его дом, и хорошо если жена в это время пойдет прогуливать Бусю, а сам он задержится на обустройстве гаража. Было уже в жизни Миколы и самой Мани, когда казалось, что Горбачевская перестройка и Ельцинский развал Союза не их дело. Оказалось, именно их. Если доверили ключи от судьбы страны продажным сторожам, то должны были хотя бы присматривать, что ценного из общего достояния они тащат в свои зарубежные сараи.
Грабили, грабили отечество не разгибая спины. Казалось уж и брать нечего, разве что ядерный щит расковырять. А случилась история с возвратом Крыма и, говорят Обама в Америке ахнул.
— Как? Я точно знаю, что армии в России не осталось!
Ничего он про нас не понимает, люди-то остались. Простые люди, не продажные олигархи и политики, а народ. С русской историей в генах, с советской закваской, закаленные опытом перестроечных крушений, с гордостью за свою историю и памятью перед предками. Семья большая, бестолковая, но единая. Народ в ней разный, и пьющий, и медлительный, но крепкий. Это по его воле в феврале власти начали СВО. И не важно какую цель, власти поставили в этой операции. У народа она своя – открутить башку тем, кто ослабил и разорил общий дом, призвать к ответу, само название новое дворянство. И всякие разговоры о том, что собственники украинских предприятий, после войны получат компенсации, а владельцы заводов приватизированного ВПК дополнительную прибыль, не больше чем утешение для прожорливой элитки. Страшно им настолько, что рады бы проиграть всё на фронтах, сдать всё внутри, включая население. Да не выйдет, – Украина с проданными землями и народом, живой пример. Гонят бедных в атаку, наши встречают огнем и жалеют тех, кто гибнет. Невольники, обманутые, обколотые. Гибнет одна группа, гонят под огонь очередных полсотни бойцов. Да, есть проблески сопротивления и там, младший командир, взял и застрелил старшего офицера. Судить будут, потому что остановил отправку на убой очередную партию бойцов. Так или иначе украинский морок закончиться, мир даст ему оценку. Запад свою, Восток свою. Но западное шулерство с Союзом, больше невозможно будет спрятать за мифическое волеизъявление граждан СССР. Китайский министр иностранных дел отправил в нокаут западных политиков, заявив, что сам распад СССР произошел незаконно. А значит и все сделки после распада, тоже юридически ничтожны. Купленная глобальной корпорацией Украина, и доля западников, в Алюминиевых заводах и Норникель звенья одной цепи. И само тридцатилетнее благоденствие Запада, построенное на слезах и крови простого населения Союза, получается преступным. Это конфликт не просто геополитический, после нашей победы, нравственное преступление мировых элит должно быть наказано. Как и когда, кем и в каком порядке – разберемся.

Глава 5

Группа в белых халатах наконец вклинилась в дверь палаты. Манина кровать стояла справа от входа, с неё и начали. 28 декабря уже совсем почти праздник. Новый год и день рождения Волка. 10 дней назад отмечали днюху Глеба, естественно без Мани. Она слабым голосом произнесла здравницу в айфон и поспешила отключиться. Глеб с родными сидел за столом, на котором красовались вкусности. Мане питательные элементы капали из подвешенного мешка. Доктор утверждал, что такое питание самое правильное сбалансированное и экономное. На нём можно прожить и десять, и пятнадцать лет. Наверное, можно, аппетит у Мани на самом деле пропал, вот только жажда. Но память, при виде пирожных на столе, выдавала на язык вкус праздничных мнямок. А это похуже террористической атаки будет.
Глава делегации прощупал Манин живот, лечащий доктор Мухамед, сообщил в чём состояла проведённая операция. Как Маня не напрягала слух, без гугловского переводчика и толкователя понять не могла, что там внутри отсекли, и как зашили. На её взгляд все вмешательства прошли более чем успешно.

Есть ей пока не разрешали, а дозволенные три глотка воды проникали живительной влагой внутрь без всяких препятствий. Это уже было победой. А остальное со временем восстановится. Она вспомнила правило у начальства, когда его много, надо что-то просить. И она попросила выписать её на праздники домой.
— А Мария Константиновна, настаивает, чтобы праздник вы встретили в нашей компании. Когда еще повезет с таким гостем! – Глава делегации оставил в покое её живот и устремился к очередной кровати.
Маня поймала удивленный Женин взгляд. Мол, что он имел в виду.
Да ничего не имел! О боевой Мане, с её едкими статьями, в стране уже давным-давно все забыли. Информационный бал теперь возглавляли либеральные звезды. А выписывать её с продовольственным мешком на капельнице, наверное, нельзя. Маня представила, как она, опираясь на палку с подвешенным продуктовым мешком, и трубкой от него к изгибу руки, будет водить вокруг елки хоровод с малышами. Внуки станут поглядывать на мешок и подумают, что там лежат подарки. Станут выжидать момента, когда мешок останется без присмотра. А глупая бабуля таскает его за собой. Представила и горько усмехнулась. Такая она ни на каком празднике не нужна, разве что здесь, в коридоре хирургического отделения московской клиники.
Мила с Раей, едва делегация скрылась за дверью принялись рассылать родным радостные сообщения. Их можно забирать домой!!! Выписали всех кроме Мани, она лежала привязанная к капельнице, и слушала как напротив тихо плачет Женя. Ей тоже хотелось домой, к оливье и шоколаду. Но места за праздничным столом в её доме для Евгении не было.
После обеда, в палате Маня останется одна. Рая и Мила ушли одновременно, оставив на Маниной тумбочке свои телефоны. А синьора Женя, всё лежала уткнувшись носом в стену.
Теперь оставалось отвечать на звонки, слать сообщения, и получать картинки предпраздничных приготовлений. Вот в саду наряжена голубая ель, рядом светится олень, а специальный световой шар демонстрирует на стенах коттеджа разные сказочные картинки.
— Нравиться? – Спрашивает Глеб.
— О-о-очень! – Ревет белугой она.
Муж утешает, впереди ещё рождество, старый Новый год. Тоже праздники. И всю красоту она застать успеет.
Маня уже ходила, теперь ей можно было пить и даже немного есть. Диетический стол был безвкусным, но сам факт, что ты можешь зачерпнуть ложкой суп и проглотить его, уже большая радость.
Она уже знала – финального аккорда жизни, в ближайшее время не будет. Поспешила Маня высчитывать грехи и оценивать их по прейскуранту возмездия. Всё собрала или о чем-то забыла?
Правильно поступают люди воцерковленные, время от времени ходят на исповедь, обменивают свои прегрешения на отпущения, и с легким сердцем могут отправляться восвояси. Хоть за покупками, хоть в больницу на плановую операцию. У Мани с храмами всё как-то не складывалось. Ездила, по случаю, с поминальными записками, свечами, оставляла просьбы о родных и близких. Каялась у икон. Просила Николая Угодника вразумить и уберечь от ошибок да лихих людей.
А что касается остального, – так Маня 17 лет жила отшельницей на хуторе. Называла его персональным монастырем, сама ни к кому в гости не ездила, а у себя принимала всех, кого судьба приведет. Разные бывали гости и с добром являлись и лихие бывали. Маня выращивала цветы, огурцы, виноград, а за работой врачевала свои душевные раны. Победила обиду на Волка. Отпустила подлости главному из Торговки. Слаб человек, он выбрал личное, продав общее, думал, что, когда вскроется грех, спросить уже будет не с кого. А обернулось по-другому – задала-таки вопросы вороватому старику Маня. Поздно задала – газету уже было не спасти. Акционеры с удовольствием получили, за свои доли, серебряники. Они бы и Мане не помешали, да что-то внутри мешало ей пойти на сделку. В красковской же истории, с потайным жилым кварталом, вина её в том, что за сладкими обещаниями власти, не усмотрела, не вычитала и не поняла, что за мелким шрифтом спрятан коммерческий дьявол. Но эти грехи она искупила личными потерями. А вот с одной бедой так и не справилась, не разгадала пока, в чем причина её раздора с дочерью. Верить не хотелось, не может же дочь, пытаться так отнять у неё квартиру. Маня предполагала, что кто-то смог оболгать её перед дочерью, и надеялась на прозрение родной кровиночки. Попытки встретиться и поговорить с глазу на глаз она оставила. Дочь на встречу тащит свою сомнительную подругу наперсницу. По совместительству риелтора.
С пожеланиями скорейшего выздоровления позвонил Великий, он хозяйничал в их с Глебом латвийской квартире, и периодически грузил вопросами: продлевать страховку или нет, водоканал требует показаний, а куда их вносить?
— Мань, измени мне тариф. – Великий в Латвии пользовался телефоном, оформленным на Маню.
— Не могу. – Ответила она.
— А я думал после операции сможешь. – Разочарованно вздохнул Великий.
Ну что за человек? На всё вокруг смотрит через призму собственной выгоды! Даже о здоровье не спрашивает, сразу про тариф.
У Великого есть партнёр, они вляпались в какую-то историю, после которой специальные службы списывали с банковских счетов всё до последнего цента. А тут Мане встретившей возраст Сеньоры, компания предложила скидку, если она оформит три номера. Получалось неплохо – 18 евро экономия. Маня могла оформить номер для мужа, сына, дочери и внуков.
Внукам латышские номера были не нужны, у Глеба свой договор с Теле-2, Маня собралась было отказаться от предложения, но Великий с партнером успели прознать раньше. Прибыли на хутор, забрали Маню и повезли её в офис. Маня подает заявку, а оператор спрашивает:
— На кого берете дополнительные номера?
— На внуков. Приедут в гости, будут с телефонами и интернетом.
Оператор кивает не поднимая головы от клавиатуры, а два увальня за Маниной спиной, налились краской и выскочили за дверь. Великий с партнером те ещё внуки, оба пузатые и огромные.
Маня вышла с новыми симками в руках, а они стоят у стены схватившись за животы, давятся смехом:
— Так внучата, придется вам бабушку угостить мороженым и кофе.
Парочка выпрямляется и смотрит непонимающе. С одной стороны, в руках этй вредины симки к телефонам, с оплаченным на месяц безлимитом. А с другой они не собирались кофейничать где-то. Наоборот, решили из офиса ехать прямиком на хутор, и уже там Маня им заварит кофе и поставит на стол запеканку. В итоге так и поступили, Мане не нравилось в городе, особенно в июле, когда солнце жарит асфальт. Здесь не натянешь на голое тело марлёвку и не пошлепаешь босиком по асфальту. Через 15 минут на веранде они пили кофе зачерпывая ложкой из коробки компромиссное мороженое. Партнеры скинулись и купили огромный брикет «Семейного». По-семейному и сожрали за один присест, разбавив мороженое клубникой с соседней грядки.
Маня прикрыла глаза, и под голос Великого, легко переместила свои воспоминания в лето и родной сад. В кресло-качалку она Великого с партнером не пускает, развалится под ними кресло. Они сидят на кожаном диванчике, Маня качается. Глеб возникает в проходе и вешает свою неизменную соломенную шляпу на рога у входа:
— Давно приехали? – Интересуется он. Гости спохватились, вроде бы, только-что, а оказалось целых три часа назад.
На хуторе во всём были странности, часы или пролетали или проползали по настроению. Времена года устанавливали свой часовой режим. Лето проскакивало, зима шагала тяжело дыша, осень лениво тянулась, а весна просыпалась с трудом. И не было там плохой погоды никогда. Интересно, почему? Может Маня просто вросла в эти свои 16 хуторских соток, пустила в них разлапистые корни и крепко держалась на них, питаясь зеленью, овощами. Заваривая травяной чай и обливаясь водой из ведра? А теперь выдрала корни, переместилась в другое пространство и всё пошло наперекосяк. С самого первого дня. Она позвонила дочери, – не сразу. Трудная дорога автобусом да пеший переход через границу. Двое суток передохнула и позвонила, – мол в Москве, приехала неожиданно. Надо бы встретиться, поговорить.
Дочь слушает и молчит, не интересуется где остановилась, надолго ли приехала. Какие планы и как здоровье. Крайний раз еще в мае она просила дать доверенность на продажу квартиры, Маня отказалась. Мол, приеду, когда пандемия кончится, и будем решать вместе. Дочь замолчала. Вместе решать не хочет, аргументы – ремонт в апартаментах потянет на миллионы, а коммуналка на всю пенсию. И ключи от квартиры отказывается дать. Удалось всё же вытащить её на встречу, не дома, нехорошо разговаривать в таком тоне при детях. А в кафе явилась со своей риелтершей. Та с видом прокурора достала тетрадочку и давай конспектировать каждое слово. Маня поняла, дочь под влиянием, нет не этой барышни с низким лбом. Родственников Глеба обделили наследством, а они с дочерью друзья закадычные.
Выпили по кофе, поговорили пора прощаться:
— Ладно, раз ключей нет, вскрою квартиру с полицией. – Вздыхает уже у машины Маня.
И тут дочь сообщает, что в квартире живет подружка, и когда на руках будет билет, ей надо просто позвонить чтобы дома была.
Маня поехала на пару дней, и тоже договорилась с риелтором. Хотела сразу определиться что с квартирой делать. Так что подружка на пороге увидела не одну Маню.
Отчий дом с порога вогнал Манюню в депрессию. Пыль, паутина, провисшие обои тусклый свет. Такое ощущение, что здесь лет сто не ступала нога человека. Оставаться на ночь в таком разгроме немыслимо. Маня начинает искать клиринговую компанию, у риелтора своя задача, как можно быстрее получить доверенность. Да не простую, а с правом получения денег. Хватка у этой блондинки бульдожья, встретила прямо у вагона. Маня хотела пройтись пешком по родному городу, но не тут-то было. В квартиру ввалилась по-хозяйски, осмотрела:
— Убитая в ноль, не квартира, а загон бегемотов!
Маня обиделась за квартиру, обижаться на бывшего мужа, которого она оставила здесь чтобы не скандалить, лишний раз бесполезно. Но, попав в силки риелтерши, вынуждена ехать в МФЦ, чтобы получить выписку из реестра. Потом к нотариусу. Секретарь заполняет доверенность, а риелтерша подсказывает: «С правом получения денег». Маня ждет на скамеечке в коридоре, она хочет пить и курить. Процесс стандартный. Зато вопрос у нотариального помощника необычный:
— Думаю этот пункт надо согласовать с собственником.
— Какой пункт? – Отмирает Маня. Риэлтера ей рекомендовали ещё в Москве, но как предупреждают надписи в зоопарке, руки через решётки к хищникам не просовывать. А риэлтеры, это хищники на поле недвижимости. Маня, когда оформляла продажу по ипотеке свой хутор, целую серию лекций от латышского юриста прослушала…
Усталая, а встрепенулась. Заметила, как шикнула риэлтер на помощницу, подошла. Пункты договора скорректировала, не 5 процентов от стоимости квартиры, а 0,5. И расчёты только через банк и без права получать деньги посреднику.
Риелторша надулась, и коротко попрощавшись с Маней уехала. Наконец-то Манюня смогла поздороваться с родным городом. Извиниться перед ним за долгое отсутствие. Покаяться. Она шла по Невскому проспекту, пересекла Литейный. Притормозила у Дома журналистов. Заходить не стала — нет там уже знакомых. Поздоровалась с конями на Аничковом мосту, выпила кофе рядом с Елисеевским. А потом нырнула в метро. Мастера уборки должны явиться к 17.00. Они не опоздали. Пока в четыре руки терли сантехнику, гудели пылесосом Маня, намотав на швабру тряпку, снимала паутину со стен комнаты Волка. Похоже сюда никто даже двери не открывал. Тогда и обнаружила стопку календарей за 17 лет, с перечеркнутыми крест-накрест днями. Клиринговые мастерицы сделали, что могли, удвоили стоимость заказа и уехали в десятом часу. Дочкина подружка прибыла немного раньше, гремела на кухне кастрюлями, кому-то звонила и недовольно бубнила в трубку. Маня не слушала, сквозь время к ней возвращались дни, когда здесь сиял светом каждый угол. А смех и веселые шутки катались по комнатам и коридорам. Без радости и любви, захирели стены и просели окна. Маня уже порылась в шкафах, нашла портьеры и замочила их в тазу. Она сменит короткую тюль и закроет серый день. Под раковиной на кухне и в ванной стояли плошки. Маня записала в блокнот – вызвать сантехника. А еще она вполне сможет успеть обновить или даже заменить ванную, откуда в ней столько сколов? Потом спохватилась – зачем, ведь приехала квартиру продавать. Но с каждой очередной минутой, кожей чувствовала, как из углов запустения на неё с надеждой смотрят глаза прошлого. И понимает – продать квартиру она не может. Пока только понимает. Главные события пойдут косяком потом.
Последний месяц, они как автомобили перед пробкой, подъезжали и останавливались. Казалось все идет своим чередом. Разобрали вещи в квартире покойных родителей, нашли жильцов. В коттедже отремонтировали водопровод, заменили подвесные потолки.
— В доме должен кто-то жить. – Сказала Маня за ужином. Все промолчали. Жить в Чехове было некому.
Потом, после крестин, Маня отправилась в Латвию. А через сутки завершив банковские дела обратно. Дочь от всяких встреч уворачивалась, Маня активно общалась с внуками, и наконец отправилась в Питер. Это был последний автомобиль, который должен собрать гармошку событий на этом повороте Маниной жизни. И он собрал – погибших нет, а пострадавших и посчитать невозможно.
Она понимала – поездка в Питер, это не просто ознакомительный визит в родную квартиру. Это ритуал соединения двух эпох, её грубо разорванной обстоятельствами жизни.
Какие-то внешние силы, после отъезда из дома, затягивали её в воронку чужих интересов. Так, будто она не человек, а ветхий кораблик, несущийся по ручьям талой воды. Потом, кто-нибудь обратит внимания на её паруса, выловит и поставит на окно просушить. В трюмах и на палубе, команда корабля стихии собирается с силами, чтобы продолжить путь. А у спасителя на кораблик свои планы. Он не бесхозный, плыл к цели, да сбился с пути. Цель знает – маршрут не помнит.
Отдельную роль в этом странном путешествии играли сокурсники и друзья. Своими звонками они бросали заблудившемуся кораблю спасательные тросы. Сдергивали его с мели, задували ветер в паруса. В новых обстоятельствах Маня заплутала не одна.
Считается пресса — это глаза и уши общества, Маня с Миколкой, и десятки их коллег, в 90-е вроде как ослепли. А если видели и кричали, то места у микрофонов заняли новые коллеги, вполне осведомленные. Эдакие волки дикого капитализма в овечьей шкуре народной журналистики, убеждали народ в том, что Ленинград в войну следовало сдать Гитлеру, а не морить голодом народ. Тогда бы все поголовно ходили в джинсах и кроссовках адидас, чавкали жвачкой и пили баварское пиво. Кричали, что приватизация, на благо всех даст отечеству эффективных собственников. Собственники появились, всеобщее благо пропало. Сердцем народ за Ельцина не проголосовал, подкорректировали подтасовкой – грабеж на полпути не останавливают. По иронии судьбы, местные пособники грабителей и ограбленные, оказались сейчас в одной компании заложников ситуации. На густо заминированной большими и маленькими имущественными преступлениями по всей территории страны, каждый шаг и большого политика, и маленького простого человека, может закончиться бедой.
Жить во все времена опасно, иногда это заканчивается летальным исходом. А чаще всего в эпоху перемен. Таких эпох Мане и её сверстникам выпало несколько. Через перестройку и предательство, обман и подлоги, она тащила свою жизнь в зубах, надеясь отдохнуть в теплой заводи, а может и осесть в ней. Но заводь как мираж – ещё немного усилий, и ты на месте. Как там в песне – «ещё немного, ещё чуть-чуть, последний путь он трудный самый».
Хотели или не хотели они с Глебом в Россию, теперь точно не скажешь, приехали. Маму застать не успели, а повзрослевшими детьми полюбовались во всей красе.  Насмотрелись так, что минутами и жизнь становилась не мила.
А уныние великий грех. Вот допечалилась Маня – не выдержала и надломилась так, что врачи с трудом собрали, сшили. Носить теперь Манюне своё тело, до конца дней с заплатками.

Глава 6

Маня уснула, Ития осторожно высвободилась и осмотрелась вокруг.
Последние часы она расслабилась – Маня пошла на поправку, служба проводника вновь оказалась на ровной отлично обустроенной дороге. Переболеет, передумает свою прошлую историю Маня, поправится и душой. А тогда, в условиях спокойствия и радушия, можно будет как прежде парить над землей наслаждаясь солнцем и ветром.
Ития уже начала блаженствовать, пока не заметила в углу Волка. Он опять превратился в мстительного паука, который хоть и сохнет от злобы, но надеется не упустить шанс и получить свое.
Вон качается в углу, может Баба Клава смахнет его ненароком шваброй, надо будет как-то намекнуть. Не получиться, нянечка баба крепкая, а сон у неё закрытый от всяких глупостей. Потому что, живет без сомнений и при строгом соблюдении всех обязательств. Сначала перед престарелыми родителями, похоронившими в войну троих ребятишек. А потом вымолившими у господа, для себя, её Клаву. Теперь перед внуками, четверо их. Живут в одной квартире, той самой коммунальной. Правда удалось Клаве расширить территорию обитания. Сама она росла в одной комнате с родителями, потом умерла соседка, а Клава родила дочурку, и в исполкоме отдали семье вторую комнату. Третью и четвертую получили, отказавшись от очереди, когда родились последние двойняшки. Теперь, в 150-ти метровой коммуналке из семи комнат, Клавино семейство занимает четыре. Риелторы держат квартиру в осаде – всё предлагают расселить. Соседи готовы, а она ни в какую. Считает, что переехать куда-то со своей родовой квартиры, значит предать память тех ее братьев. Они жертвы священной Великой Отечественной Войны, во имя свободы и справедливости в единственной на планете социалистической стране. Где каждый с рождением получает право на образование, бесплатную медицину и жилье. Гарантированное место работы и возможность пожаловаться в райком КПСС на жил контору, или пьющего соседа. И были эти права, Клава их видела, ими пользовалась. Потом их конвертировали в предпринимательство. В бывшем Райкоме открыли ресторан, а детские кружки стали платными. Но каждый раз возвращаясь со смены она поднимается по лестнице на свой четвертый этаж, открывает обшарпанную створку двери и попадает в пространство своего детства, осколки трудной жизни в коммунальной квартире. С очередью на улучшение жилищных условий и декорациями того мира, в котором были и перспективы, и надежды. Сейчас надежда только на себя. Младшенькие дерутся за компьютер, дочь ломает голову как купить еще один, а по Клавиному разумению и этот надо выбросить. Дети не играют во дворе, а сидят сутками у экрана.
Ития, жизнь нянечки срисовала из её рассказов и сетований. Вот Роза, вчера перед выпиской сунула ей в карман целых пять тысяч. Клава пошла в кладовку, и убирая бумажку подумала вслух – у Розы мастерская одежду ремонтирует. Для нее пять тысяч, три часа работы, а Клавина зарплата, если её разделить по сменам, 12 в месяц, то пять тысяч она заработает за трое суток. Обычно она финансовую благодарность от пациентов тратит на внеплановые продукты. Двести, триста, пятьсот рублей – много на них сейчас не купишь. А если перепадает тысяча, то в копилку на компьютер.
Клава заботится о больных не за эти подношения, участливая она и жалостливая. Вот если бы Маня сама паука увидела, испугалась и закричала, тетя Клава мигом бы примчалась и смахнула вражину шваброй. Но беда в том, что ни Маня ни Клава, в здравом уме сущностей не видят, и в делах своих их мельтешение не учитывают.
Ну почти как элита, которая в упор не видит тех, кто передвигается по городу на метро. Так и говорят, мол было это давно, ещё во времена метро. Теперь дескать все изменилось, я сделал себя сам, езжу на лексусе, живу в коттедже, у меня семья, дети в Лондоне, жена модель, и породистый пёс, который в фольксваген не посадишь. Метро никуда не делось, но этот элитарий отделил себя от толкучки и получил возможность надувать щеки и самовозноситься в кожаном салоне дорогой машины. Встать на эскалатор, чтобы спуститься вниз, для него кажется немыслимым, так же как для Клавы выехать из своей коммуналки. Посади Клаву с бизнесменом за один стол, обсуждать свои надежды, чаяния, и они не поймут друг друга. А вот загони в один подвал под обстрелами и сразу возникнет консенсус. Хоть и временный.
— Не консенсус, а взаимопонимание. – Донеслось до Итии. – Говорить надо по-русски. – Сообщили менторским тоном со стороны синьоры.
Женя лежала на боку лицом к стене. Ноги в полосатых носках поджаты в коленях. А над ней с характерной запятой колыхался слабый шар.
— Надо же, неделю здесь дежурю, а шар синьоры вижу впервые. – Пробормотала Ития. — Значит уснула крепко, сморила-таки беднягу тревога. Некто сжалился, отключил Женю от грустных мыслей.
— Консенсус это для общества, а взаимопонимание — это больше в трудовом коллективе необходимо. – Занудел Женин шар.
— В семье это требуется, из коллектива и уволиться можно. А семья — это пожизненный приговор. – Включилась в дискуссию Ития.
— От плохого мужа можно уйти, детей женить. – Угрожающе из угла зашипел паук. Но шар сеньоры не обратил на это ни малейшего внимания.
— Уйти от мужа можно, но сначала к нему надо прийти.
В голосе шара звучала такая неизбывная тоска, что на всякий случай, Ития сочувственно вздохнула.
Женя замуж не выходила. Попав на работу в районо, она сначала приобрела манеры начальника, а потом и характер. Проверяющего инспектора встречают вежливо, а провожают радостно. Никто не любит проверяльщиков. И Жене это не просто нравилось, в бывшей школьной отличнице росло убеждение, что правильным бывает только одно мнение, её. Кавалерам она назначала свидания тоном приказа, а когда забеременела, приказала немедленно отправляться в ЗАГС. Но потенциальный жених дезертировал, Женя повздыхала, но в статусе матери-одиночки нашла даже плюсы. Ей помогли получить квартиру, малышку без лишних проблем инспектор РОНО определила сначала в ясли, потом в садик, а дальше в школу. Девочка была симпатичная, смышленая, но воспитатели и учителя понимали – вечерами за ребенком явиться инспектор РОНО, и к его приходу штат старался устранить даже мелкие недочеты. Евгения Семеновна, могла промаршировать мимо выставки детских рисунков к 8 марта прямиком к подоконнику, и мазнуть пальцем в поисках пыли. Дочка подросла и влюбилась. Жених на приказы потенциальной тёщи не реагировал, называл её солдафоном и смешил инспекторскую дочку разными сценами, где строгая мама изображалась в неприглядном виде. Пара не сложилась, хотя дочь настояла на размене квартиры. Мать с дочерью разъехались по однокомнатным клеткам, скоро Женя стала пенсионеркой и параллельно бабушкой. Бабушка из неё вышла замечательная, как будто перед пенсией она сбросила со своих плеч заколдованный чиновничий мундир, под которым пряталась нежная, веселая, щедрая женщина с набором педагогических навыков и правил. Внук Алешка жил на два дома, любил и маму, и бабушку. А дочь возложила на инспекторшу вину за все свои неудачи и одиночество. К старости слепая любовь к внуку сыграла с Женей злую шутку, едва пареньку исполнилось 18-ть, она оформила дарственную на квартиру. Было это восемь лет назад, с тех пор в собственном доме Евгения оказалась лишней. Она бесконечно покупала путёвки в разные базы отдыха и санатории, чтобы не стеснять внука. Но скоро денежные запасы закончились, а пенсии на путёвки, даже в самые непрестижные места, стало не хватать. На нервной почве заболела печень, в больницу привезли на скорой. Внук позвонил справиться о здоровье и сказал, что дома бабулю, раньше, чем после старого Нового года не ждёт.
— Ты домой не спеши. Проверь все остальные органы, подлечись. – Его показная забота была хуже яда. А какой был ласковый и хороший мальчик. — Это его очередная невестка из Херсона испортила. Хохлушка, что с неё возьмешь.
Я промолчала, никакая невестка не испортит ответственного и любящего внука.
Теперь по мнению докторов, Женя пошла лечиться на третий срок. Ей прямо сказали, что пора и честь знать. А если что, то доставят и водворят домой специальным транспортом, в сопровождении социального работника.
Женя от души наплакалась, и вот уснула.
Посочувствовать Ития не успела, какой-то мощный невидимый пылесос выдернул её из палаты и со свистом потащил на другой этаж.
Над Маней хлопотали доктор и две медсестры. Одна совала под нос ватный тампон, доктор похлопывал по щекам. Маня с трубкой во рту лежала по стойке смирно, как часовой на почётном посту, и ни на что не реагировала. Доктор усилил удар по щеке, Маня открыла глаза, Ития исчезла. Они ещё не научились существовать вдвоем одновременно. А как было бы хорошо, если бы она видела и знала то же, что и Ития.
— Ну и слава богу. – Вздохнула облегченно медсестра.
— Как себя чувствуете? – поинтересовался врач, Маня с заткнутым трубкой ртом промычала. Доктор кивнул. Напомнил, что операция прошла успешно и теперь всё зависит от неё самой. Посоветовал отдыхать и удалился.
Семь пятниц на неделе у этого эскулапа, сначала устал будить, теперь, когда она открыла глаза приказал отдыхать. А как? Если во рту трубка, встать нельзя, айфон в реанимационной палате не положен. Хотя у Мани есть надежный испытанный метод отдыха –погружаться в воспоминания или мечтать. Она погружалась и погружалась пока не вспомнила, что с похожей трубкой в зубах и точно в таком же состоянии, лет сорок назад лежала после кесарева в том самом роддоме, в котором появилась сама. Это был промозглый ленинградский ноябрь 80-го. Последнее, что она помнила это грохот каталки, на которой её везли в операционную. А потом проснулась, перед глазами потолок в трещинах, холодная грелка на животе, и осознание – у неё родилась дочь. Родные ждали внука, придумали даже имя — Семён. А появилась девочка, да такая большая, что врачи приняли решение Маню кесарить. Это потом она узнает, что два месяца после операции поднимать что-нибудь тяжелее двух кило нельзя. А дочурка весит все четыре с половиной. Она приходила в себя, и чем больше приходила, тем сильнее жаждала увидеть своего ребенка. Малышку ей принесли только два дня спустя. Акушерка влетела в палату с кульком, из которого нёсся требовательный плач. Рядом с Маней положили младенца с пухлыми щеками и молочной кожей. Девочка ухватила грудь и принялась сосать. Малышка ела, а Маня не сводила с неё взгляда. Платок был повязан с загибом, и дочурка походила на фото ребенка с шоколадки Аленка. Соседки заглядывали в Манин кулек и сокрушались – их малютки красные до синевы, а у этой щеки с румянцем и даже рыжий чубчик виднеется из-под косынки. Десять дней подряд акушерки по очереди приносили дочку на руках первой, и уносили последней. Малышка была так голосиста, что её не рисковали укладывать в общую коляску. Через десять дней они шли домой пешком, Волк с ребенком на руках, Маня под руку с бабушкой. Ехать на машине смешно, – их дом в семи минутах ходьбы. Родные тащили подарки и букеты, дома ждали приготовленные кроватка и коляска, гора отутюженных пеленок и подгузников. Накрытый стол. Никто не догадался приготовить кровать для Мани, а она так устала. Волк смотрел на сверток и не смотрел под ноги, он поскользнулся и родня хором ахнула.
— Не бойтесь, даже если упаду, Ксюшу из рук не выпущу.
Так впервые прозвучало имя малышки. И характер она проявила, едва переступили порог. Маня покормила ребенка, пока все поднимали тосты на ножки, за ручки. Бабуля протянула соску, дочь выплюнула её с таким возмущением, что найти пустышку удалось только через месяц. Родители и дети, вечная любовь и бесконечный конфликт поколений. Иногда без рамок и границ.
Есть у русских пословица: «Маленькие дети спать не дают, вырастут – сам не уснешь». Бессонницей и тревогой маялась Маня. Волк, любое непонятное явление запивал водкой, и тревоги сами уходили в сторону.
Дочь вернулась из Вены повзрослевшей. 10 дней назад, Маня провожала девочку в аэропорту со всей веселой командой фехтовальщиков. Это были дети, и среди них дочь. А теперь ей навстречу задумчиво шла девушка. Маня знала, что Дочь возвращается с победой, но почему без радости от спортивного успеха и от встречи с матерью? Маня ждет, дочь идет, а потом останавливается и расчехляет оружие. В ее руках не шпага, а обоюдоострый меч. Лицо решительное, без привычного шлема.

Девушка принимает стойку, делает несколько скользящих шагов выставив вперед меч. И Маня понимает, что это воительница, которая просто похожа на её дочь, а Ксюшу надо еще подождать. Вокруг воительницы образовалась пустота, и вокруг Мани тоже. Они остались вдвоем в зале ожидания аэропорта Пулково. Безоружная Маня и воительница нацелившая на неё меч. Воительница издала боевой клич, и принялась рассекать вокруг себя воздух, меч свистел, Маня сцепила зубы. Она не могла уйти, сейчас на эскалаторе появиться дочь, а здесь ее двойник.
Зал встречающих опустел, холод уже сковал кисти рук, проник за воротник и подбирался к пояснице. Надо бы накинуть капюшон и застегнуть молнию. Но дочь учила что в фехтовании требуется полная концентрация внимания, лишний раз даже моргать не следует. И Маня не моргала, но что-то пропустила. Кто-то взял её за кисть, мягко, но это пока. Маня резко дернула руку и вовремя. Воительница исчезла, а вместо табло, с указанием прибывших рейсов, над головой светилась квадратная лампа больничной палаты.
— Сударыня, вы мне чуть трубку не перекусили. – Раздался из-под маски упрек медсестры.
Последнее время Маня возвращалась в реальность из разных мест и разных эпох. Лица медсестры Маня не знала.
— Наверное новенькая? – Догадалась она, а потом вспомнила, там в аэропорту сейчас произойдет непоправимое. Надо возвращаться как можно скорее. Она поспешила закрыть глаза. Но чья-то рука легонько пошлепала по щеке:
— Спать больше не надо. Сейчас обход, а к вам сударыня, целая делегация.
— Наверное всё уже произошло, и делегация сообщит, что аэропорт захватили террористы. А в заложниках её дочь. — Эта страшная мысль вырвала Маню из полудремы, она с ужасом впилась глазами в дверной проем.
Делегация всё не шла, три соседки смирно лежали по своим кроватям и тоже ждали. Господи, у страха глаза велики – воительница с мечом, это сон. Действительно, после соревнований в Вене, с дочерью что-то произошло. Она стала скрытной и какой-то отстранённой. Но к этому времени совсем слетел с катушек Волк, он остался без работы. Круглые сутки просматривал видеокассеты и Маня корила себя за то, что привезла из командировки в Мурманск, этот клятый видеомагнитофон. Американские боевики, ужастики, прочие сюжеты интересовали мужа больше, чем любая из проблем семьи. Собственный видеомагнитофон, и возможность брать в прокат новые кассеты, для Волка стали символом свободы и первой победы демократии. Ещё недавно они ездили к знакомым посмотреть под вино пару фильмов, а вот поди ж ты, заморская цивилизация пришла прямо в дом, и пригвоздила охочего до развлечений мужика, к креслу. На слабые намеки Мани, что живёт он в квартире не один, муж ушел в оппозицию. Показательно проголосовал за Ельцина, и заявил, что выступает за новое развитие страны без всяких коммунистов у власти и журналистов в доме.
— Хватит порулили!
Насчет коммунистов Маня ещё не определилась, а вот по поводу журналистов, которых больше не должно быть в доме, категорически не соглашалась. Куда же им деваться? Может несгибаемая оппозиция прихватит своё пиво вместе с видеомагнитофоном и переместится куда-нибудь сама. В конце концов, она организовала свою баррикаду в квартире Манюных родителей.
— Новая революция отменила старые права на жилье! – Волк прибавил звук и отвернулся.
Похожие сцены разыгрывались в доме не реже одного раза в три дня. Маня сама старалась отстраниться от такой абсурдной обстановки, и считала, что это и есть причина замкнутости дочери.
Новая революция уже внедряла перемены, перспективу которых Маня не понимала, и упрямо продолжала транслировать дочурке требования, которые вдалбливали ей. После школы институт, потом карьера. А замужество подождет. Дочь слушала молча, дожидалась конца родительского спитча, вставала, и уходила не просто в свою комнату, а в себя. Её поколение подбирало для своего взросления совсем другие приоритеты. Первый из них не освоение профессии, которая определит твое место в обществе, а удачное замужество. Но правильно выйти замуж, отдельная наука. Без подготовки и правильной оценки личного потенциала, начинать охоту, это как идти в атаку без бронежилета. Пока старшеклассницы задумывались над удачным замужеством, их самих сортировали по полочкам престижа и достатка. На дочурку тоже началась охота целой армии сомнительных женихов. В косухах и с ирокезами, взрослые и безусые. Они появлялись в доме под разными предлогами. Дочь бросила фехтование, с визитом к Мане явился тренер. И занудил, что девочка перспективная, и он потратил на неё четыре года.
Маня тоже потратилась. Из Франции, ей ко дню рождения доставили роскошную замшевую фехтовальную перчатку и какую-то особо суперскую шпагу. После второй тренировки, шпага с перчаткой исчезли бесследно. Дочь не плакала и не стала поднимать шума:
— Значит так и быть. Хватит тренироваться! – Вынесла вердикт, и перестала стирать свою форму.
Маня напомнила тренеру о пропаже, он пожал плечами, попросил передать, что дочурка заявлена в команде на соревнованиях в Хельсинки, и направился в коридор.
Маня, провожая задала вопрос:
— И сколько стоит эта поездка в Хельсинки?
Тренер на секунду смутился:
— Наполовину дешевле чем в Вену.
Вена обошлась Мане полторы тысячи евро и подмены дочери. Она прикинула, что запасы ещё есть, за пилотный выпуск новой газеты ей выплатили гонорар на целых пять поездок. Но дочь от Хельсинки решительно отказалась, и пользуясь случаем сообщила, что теперь её привлекает альпинизм. И она не просто тренируется лазать по скалам, а летом поедет в специальный лагерь. Новая затея Мане категорически не понравилась. Но плюсы и минусы предстояло ещё осмыслить и взвесить.
Словом, тогда в 1998-м, после павловского обмена старых купюр на новые, замораживания вкладов граждан на счетах Сбербанка, скупки и продажи ваучеров, было что осмысливать и взвешивать. Советское население, не знавшее броду, погнали в мутную капиталистическую воду. От событий легко было тронуться умом, но она устояла. За спиной были, школьница дочь, пьяница муж и престарелая бабуля. А теперь вот не устояла, спайки, как определили доктора, образовались после Кесарева сечения.

Глава 7

Ночью, Маня пробралась в квартиру с фонариком и шарила лучом по полкам и стенам. Ступала осторожно, боясь кого-то потревожить. Но в плотной темноте звенела тишина, даже часы не тикали. Необитаемое безжизненное пространство таило в себе много секретов, но Маня искала маленький кулон с кнопочкой. Там за секретную крышку она в седьмом классе спрятала крохотный клочок бумаги с самым секретным желанием – сфотографироваться с Бельмондо. Маня давно не школьница, а даже уже бабушка. Больше того, она чудом выжила с этими своими спайками, но этого секрета про Бельмондо даже после её смерти никто узнать не должен. Особенно риелторша, со своей доверенностью без права получения денег. Но как она не старалась, а капельницу таскать за собой в темноте, без шума не получится. Капельница зацепилась за край ковра и Маня едва успела поймать её.
Металл едва коснулся косяка двери, но в темноте это столкновение прогремело набатом. Маня испуганно замерла.
— Господи, за что мне это? – Пошептала одними губами. И рядом прошелестел ответ:
— Есть за что, подумай, как следует, и всё поймешь.
Подумать сразу не получилось, Маню позвали на укол. Идти в процедурную следовало, как и во сне, в обнимку с той самой капельницей.
Перед процедурной собрался местный бомонд. Уколотая Маня направилась было к своей палате, а потом вспомнила что, осталась там совсем одна и притормозила. Можно конечно позвонить кому-нибудь хотя бы Теодоре. Только о чем говорить с подругой? О своей болезни? Начнет ахать, жалеть, что Маня далеко, и приехать нельзя – война, а они по разные стороны противостояния. А то она бы сидела рядом и выхаживала, Маня знает, что так и было бы. Но ей не надо чтобы кто-нибудь сидел рядом, смотрел с сочувствием и утешал. Она любила разговаривать с друзьями, когда всё хорошо и можно поделиться с ними интересным событием. Или рассказать смешную историю. Сомневаться, плакать и страдать следует в одиночестве. Страдать она не собиралась, плакать тем более.
— Посиди с нами, мы всё твои стоны слушали, а теперь можно и поговорить.
Маня повернулась, лицо одной из женщин показалось ей знакомым. Перед глазами возникла картина, как две похожие женщины смотрят друг на друга с тревогой. Одна в прошлое, вторая в будущее. Маня кивает и опускается в соседнее кресло:
— Вот думаем, как Новый год встречать будем. – Говорит незнакомка. — Меня Ирой зовут.
Маня тоже называет имя. А потом улыбается:
— Форма одежды пижамная.
Женщины смеются, и начинают придумывать костюмированный бал. Мане предлагают украсить капельницу световой звездой. Идея отличная, да где её взять звезду эту? Оказывается, никаких проблем – на первом этаже есть аптечный киоск, отдел со всякими печеньками, а в фойе второй день стоит стол, где продают маски и всякие светящиеся штучки. А ещё можно заказать через Озон с доставкой. Привозят всё на следующий день.
Маня изумляется пронырливости торгового люда, болезни всякие и даже полостные операции, не повод отказываться от покупок.
Взгляд Мани всё чаще задерживается на Ольге Семеновне, и она неожиданно для себя говорит:
— Вы с дочерью похожи.
Семеновна с недоумением смотрит на Маню.
— Я тебя Маня в приемном покое видела, сначала стонала, а потом сознание потеряла. Мы с дочерью врача ждали, думали ты не выживешь. Как ты могла нас там разглядеть?
Маня пожимает плечами. А Семеновна продолжает:
— Муж у тебя молодец, сам за каталку схватился и по всем кабинетам давай катать. Врача дежурного поймал, заставил его тобой заниматься.
— Правда? – Не верит Маня, а он мне ничего не говорил.
— Расстраивать, наверное, не хочет. Счастливая ты. А моей Лере всё какие-то недотепы попадаются. Пропали настоящие мужики. – Вздыхает Семеновна.
Счастливая Маня держится за капельницу и молча размышляет над словами Семеновны, не спорит, но и не соглашается. Если настоящие мужики пропали, то кто сейчас на фронте оборону держит? Она считает, что женщины современные завысили планку требований к потенциальному мужу, и снизили эту планку для себя.
Разговор крутится вокруг новогодних планов, никто уже не надеяться отчалить домой на праздники. Нянечка Клава поменялась, и будет в Новый год дежурить, она никогда не отказывается от дежурства на выходные и праздники. Двойная оплата – чем плохо? Клава женщина общительная, успела рассказать, что по этажам на Новый год ходит Дед Мороз со Снегурочкой. Больные могут им песню спеть, стишок рассказать, или историю какую. А дед Мороз в больнице особенный, – приносит с собой волшебную ручку и блокнот. Если кто разумные желания напишет, – обязательно сбываются! Какие могут быть желания у обитателей хирургического отделения, чтобы операция не дала осложнений, быстрее поправиться и домой.
Разумные желания – это тебе не селфи с Бельмондо. Маня действительно писала такую записку, забыла о ней за столько десятилетий. А память выхватила детский секрет и сунула его в ужастик сна. А потом зудит назидательно.
– Подумай, как следует и всё поймешь.
Она вернулась в палату и принялась переселяться на освободившуюся кровать сеньоры Евгении. Эта кровать спрятана от глаз дефилирующих по коридору больных и медиков. А Манина расположена так, что все дни она была как на ладони. Спит, стонет, лежит под капельницей, – любая минута под всеобщим наблюдением. Это здоровому человеку перестелить простынь и переложить подушку минутное дело, а Маня потратила на переезд добрых 15 минут. И так устала, что рухнула в уголок и мгновенно уснула.
Бельмондо, сама Маня в возрасте 30 лет и молодой человек, собрались в процедурной и шепчутся. Они гадают, что в коричневых коробках в углу. Маня знает, что там мишура фонарики и всякая новогодняя лабуда. Но парень утверждает, что в одной из них точно, или капсула с отравляющим газом или бомба. Бельмондо в черном свитере и поднятыми до локтя рукавами иронично улыбается и молчит. Почему молчит? Маня догадывается – он не понимает русского языка. Сообщение о бомбе в праздничных коробках, Маню не пугает – кому нужны бомбы в больнице? Но вид у троицы, как у народных мстителей, которые намерены сорвать всемирный заговор. Дверь в процедурную открывается, Оксана в белом халате перешагнув порог быстро осматривает коридор, щелкает внутренним запором и направляется к коробкам. Она толкнула плечом Бельмандо, бедром Маню, но даже не заметила троицу.
Парень таращит глаза, двигает брови и кивает в сторону медсестры:
— Это она. –
Троица напряженно следит за каждым движением стройной девушки в белом халате. Та снимает две верхних коробки, одну открывает. Маня видит там блестящую серебристую гирлянду и глядя на парня, крутит пальцем у виска.
Оксана перекладывает из кармана под гирлянду крохотный сверток, восстанавливает коробки, и направляется к двери.
— Надо посмотреть, что она спрятала. – Говорит Маня и направляется к коробкам. Она протягивает руки к первой и видит, как они в виде голограммы, превращаются в картинки на картонных стенах.
— Что это? – Пугается Маня.
— Ещё спроси – кто я. – Голосом Волка говорит на чисто русском языке Бельмондо. Маня понимает, что рядом ее бывший муж, пугается и кричит. Но звук бьется в ее ушах, и гаснет.
— Ты что включила прямую трансляцию? – Шипит на Маню Волк, она кивает и слышит голос парня:
— Мерцательный тоже все видел, их надо предупредить.
– Испортили все, придурки!
Маня просыпается от крика, рядом с капельницей стоит Ольга Семеновна:
— Извини, не думала, что испугаешься. Зашла поговорить.
— Сон странный с нашей медсестрой. – Отвечает Маня и ждет.
— Вот я как раз о ней и хочу поговорить. Ты Маня извини, я узнала твою фамилию и погуглила. Думаю, ты можешь подсказать, как мне быть. – Начинает Ольга Семеновна и громоздится на край кровати.
— Оксана моя внучка. Вчера я сомневалась, а сегодня дочь нашла и прислала фотографии.
Семеновна поворачивает к Мане экран своего смартфона, на черно-белом снимке две девушки лет двадцати-двадцатитрёх обнимаются и прижавшись друг к другу щеками смотрят в кадр.
— Которая из них Оксана? – Тупит Маня. Семеновна отмахивается.
— Она еще не родилась, а эта справа ее мать.
Маня рассматривает лицо справа, и ничего не понимает. А Семеновна начинает рассказ, у неё было две дочери погодки. Вечно соперничали, старшую Маня видела в приемном покое. А младшая уехала отдыхать в Турцию и утонула. Жених вызвал родных, Семеновна со старшей дочерью выехали на место, провели там неделю. Но тело так и не нашли. Пикантность ситуации заключалась в том, что младшая у старшей отбила кавалера, он и встречал Ольгу с дочкой в аэропорту.
— Моя Лидка чуть умом в этой Турции не тронулась. Перед отъездом младшая призналась, что беременна. А когда беда случилась, Лидка узнала от кого. А она сама уже была на пятом месяце. Этот гад спал с сестрами по очереди и каждая считала, что она единственная и неповторимая.
— Кошмар! – Выдохнула Маня.
— Мы с Лидой решили мальчика растить сами, проходимца из Ивано-Франковска, в дом не пустили. Лида о сестре ничего слышать больше не хотела, а я надеялась… Тело то не нашли.
Скоро Маня узнала, что определив в медсестре Оксане близкое внешнее сходство с младшей дочерью, Семеновна затеяла расследование. По срокам все получалось, Алла должна была родить в феврале. Оксанка родилась в январе, но дурочка могла и просчитаться. Выросла девочка в Херсоне – от Турции недалеко. Может Аллу спасли контрабандисты, а она на фоне стресса просто потеряла память. Как Семёновна узнала дату рождения медсестры и её нехитрую биографию, отдельный вопрос. Сегодня вечером она планирует поговорить с Оксаной, покажет ей фотографию дочери и попросит показать снимок своей мамы. Если это Алла, то Ольга Семеновна сразу ее узнает.
Женщина волновалась, ёрзала, кровать покачивалась и у Мани разболелись шов и голова.
— Я хочу сразу сказать ей всё. Обниму и выдам: «Здравствуй внучка, наконец ты нашлась». Или сначала намекнуть?
— Думаю сначала надо убедиться, что твои подозрения подтвердились.
Мане казалось, что перед наступлением Нового Года, многие слегка трогаются умом. Она сама только что во сне видела покойного, ещё молодого бывшего мужа, и они прятались в процедурной даже не напялив белых халатов, в которых должны приходить посетители. Семеновна тоже 20 лет ждет чуда, что её Алочка спаслась, а перед главным праздником года, надежды и желания обостряются, как хроническая болезнь.
Семеновна обижено сползла с кровати, горько произнесла:
— Сколько же ждать можно, так и умрешь не дождавшись.
Маня недоспала, и решила полежать немного в тишине. Помечтать, как Семёновна. О том, что её собственная, вполне живая и здоровая дочь, погрузит в машину внуков, привезёт их в клинику. Они займут в кафе на первом этаже столик и позовут Маню. Она прихватит свою капельницу и отправится на самую желанную встречу в году. Они не будут обсуждать тему продажи квартиры, обвинять друг друга в семейном разладе. А станут вспоминать весёлые истории и любоваться друг другом. Маня не верит, что у современного поколения развит только хватательный инстинкт. Лучшие чувства человека, просыпаются от тёплого дыхания любви и нежности. Они просто растворяют в сознании панцирь наветов и лжи, который мешает увидеть истину.
Маня мечтала и наслаждалась одиночеством. Пошла третья неделя её больничного существования, а остаться наедине с собой, хотя бы на пол часика, получилось только сейчас. И она принялась втискивать в это блаженное время всё самое ценное и приятное из воспоминаний и мечтаний.
Ольга Семеновна заняла пост в кресле в фойе и не сводила взгляда с медсестры Олеси. Девушка то сидела за компьютером, то вскакивала и наперевес со шприцем уносилась по коридору. Семеновна не бежала следом, а ждала возвращения, чтобы проверить каким жестом, девушка убирает за ухо прядь волос. Грызет ли кончик шариковой ручки, когда задумается. Алочка грызла всегда, а задумчивую Олесю с ручкой она пока не видела.
В соседнее кресло приземлился мерцательный:
— Не помешаю? – Поинтересовался мужик и ослепительно блеснул лысиной.
— Располагайтесь. – Разрешила Семеновна и задержала на Мерцательном взгляд. – Я помню вас по приёмному покою, вас и Маню. – Она ткнула пальцем в направлении палаты.
— Её все помнят, так громко стонала. И там, и здесь несколько дней. Выписали уже? Повезло ей. – Мерцательный частил фразами так, будто старался отбарабанить заученный текст и замолчать. Но с Семеновной такие номера не проходят. Она сообщила Мерцательному, что Маня пошла на поправку, слава богу. Выписывать её еще рано, так что будут встречать Новый год здесь.
— А зачем его встречать, сам придет. – Как-то уныло откликнулся мужчина. – Придет и шарахнет со всей дури.
— Фейерверки будут на улице, а здесь просто гирлянду включат. – По-своему поняла соседа Семеновна. И углубилась в свой айфон.
Старики нашли нужные файлы, как раз в тот момент, кода медсестра Олеся вернулась на свой пост. Парочка уставилась на девушку. Ольга Семеновна даже поправила очки, как будто наводила на Олесю бинокль. Девушка не обратила внимания на эти взгляды, она вела с кем-то лихорадочную переписку.
Сосед толкнул Ольгу Семеновну и протянул ей свой айфон.
— Вторая справа. – Заговорщицким тоном произнес он.
Семеновна поправила очки и уставилась на снимок. Четверо в одинаковых черных футболках с трезубцами на животах стояли под ёлкой шеренгой. На головах обручи со светящимися колокольчиками. Четверо зиговали с серьезными выражениями на лице. Семеновна осуждающе покачала головой и вернула Мерцательному айфон.
— Молодые дураки.
— Узнали? – Не желал отступать от своей цели мерцательный.
— Кого? – Мужик показал глазами на Олесю.

— Еще нет, только собираюсь. Вот фотографию приготовила, покажу ей, потом пусть посмотрит в зеркало и сравнит. – Делилась планами Семеновна.
— Фотографию сразу нельзя. Спугнем. – Вынес вердикт Мерцательный.
Они шептались и бросали взгляды на Олесю. Та резко вскочила и понеслась по коридору, потом вернулась, толкая перед собой каталку с больной. Больничное транспортное средство, громыхая, свернуло в палату. Манино мечтательное одиночество закончилось.
На помощь Олесе прибежала санитарка Клава, они помогли встать с каталки невысокой старушке и уложили её в кровать. Женщина была похожа на слегка помятый колобок, несмотря на возраст слегка за восемьдесят, лицо колобка было милым. А слабый голос звучал одновременно и мягко и твердо. Клава покатила каталку, а Олеся заботливо поинтересовалась:
— Больно?
— Отпустило, мне укол сделали. – Слабым голосом ответила женщина.
— Отдыхайте. – Разрешила Олеся, я вам сейчас еще укол сделаю.
— Какой укол? Меня ещё доктор посмотреть должен. Не надо укола, пока назначения не будет. – Возразил «колобок» и улыбнулся.
Олеся пожала плечами и направилась к выходу. Маня впилась взглядом в лицо девушки, пытаясь отыскать в нем сходство с чертами Ольги Семеновны. Сходство не просматривалось, но откровенная досада и внутренняя решимость, читались на смуглом лице без труда.
— Здравствуйте, я Агата Романовна. – Представилась «колобок».
— Очень приятно, я — Маня.
Женщины помолчали.
— Вы медик? – Решила сразу выяснить Маня.
— Нет у меня дочь в страховой медицинской компании служит. Говорит, что надо уточнять все назначения. И отслеживать процедуры. А то уколют витамин, а запишут что-нибудь дорогущее.
— А что так бывает?
— Дочь говорит, что сплошь и рядом. Например, готовят к срочной операции и обнаружат, например, в кишечнике полипы. Удалить попутно никаких проблем, но оставят, чтобы через год пациента на плановую операцию определить. Дополнительная оплата за койко-место. – Просвещал колобок Маню. — Я за своим медицинским бюджетом слежу! – решительно подвела итог сообщению Агата Романовна, и занялась айфоном.
А Маня не следила, она 17 лет жила в Европе, интересно много ли средств накопилось на её медицинском счету. И как это узнать? Может хватит на зубное протезирование? Надо будет поискать в Яндексе, правила накопления неизрасходованной медицинской страховки. Пока здесь государство перечисляло на её счет денежку, Маня в Европе платила по 16 евро за каждый укол.
— Мария, можно вас на секундочку. – Шептал мужской голос.
Маня сползла с кровати, подхватила капельницу и направилась в коридор. Агата Романовна уже спала.
— Тут такое дело, — Прямо у двери, Маню поджидал Мерцательный. – В хирургическом отделении готовится теракт.
Мужик сунул под нос Мане айфон. На экране зиговали четверо в одинаковых черных футболках с трезубцем на животах.
— Они все здесь? – Маня сначала выпучила глаза, а потом присмотрелась. Первый в ряду стоял парень, который с ней и Бельмондо охраняли коробки в процедурной.
— А это кто?
— Сын мой, ВСУшник. – Виновато признался Мерцательный. – В плен сдался, вину признал. Лечится, ждет суда.
Маня не скрывала изумления на лице. Если сын в плену, лечится и ждет суда, попутно снится Манюне. Может параллельно он и Мерцательному приснился, а тот испугался и паникует.
— Мне сон привиделся, Олег, вы, и какой-то брутальный мужчина спрятались в процедурной. А она. – Мужик ткнул пальцем в девушку на фотографии, спрятала в коробке с мишурой бомбу.
— Что только не снится от этих уколов – народ с экранов начинает туда-сюда шастать, бомбы по всем углам прятать.
По коридору к ним приближалась Олеся, она прижимала к уху телефон:
— Все готово, но она требует назначения. – Олеся примолкла пока говорил собеседник. – Уснет и попробую.
Олеся поравнялась с парочкой, связанной одним сном, Маня с Мерцательным замолчали.
— Это она. – Мерцательный ткнул пальцем в экран и показал глазами на Олесю. Маня ещё раз всмотрелась в снимок. Похожа.
— Бывают у людей такие лица, что они похожи сразу на пару десятков твоих знакомых, и поэтому кажется, что ты их где-то видел. – Начала Маня. – Вот я в приемном покое была без сознания, а видела, как вы смотрели ролики со стрельбой в этом самом айфоне, как Ольга Семёновна разговаривала с дочерью. Здесь, наверное, то же самое.
— Не тоже. Она националистка, перевязывала протестующих на Майдане. У Олега друг был Адам, жених её. Парень еще тот, втянул нашего в какую-то организацию. Сам здесь, я видел его в клинике, а Олежка на передовой. Адам меня не узнал, а Олеська здесь как шпион, у неё на бейджике другая фамилия.
— Вы ничего не путаете?
— Про Алеську и Адама нет, а вот насчет сна сомневаюсь.
— Надо проверить наши сны и успокоиться. – Предложила Маня, и они с Мерцательным направились в процедурную.

Глава 8

Ольга Семёновна со своего поста в кресле, проводила парочку взглядом и проворчала:
— Пошли подарки рассматривать, как дети прямо.
Она ждала возможности показать медсестре фотографию дочерей и расспросить девушку подробнее о её родителях. Оксана была всё время занята. Долго говорила с кем-то по телефону, потом отправилась в палату к новенькой, чтобы помирить давление. Оттуда почти бегом в сторону процедурной, подергала дверь. Осмотрелась по сторонам и отправилась на пост. Ольга Семёновна поднялась и стала приближаться к девушке:
— Оксана, твою маму Аллой зовут?
По лицу девушки мелькнул испуг, и сразу сменился маской:
— С какой целью интересуетесь, Ольга Семеновна?
Вот он момент, когда, можно сказать. Семёновна несколько секунд ласково смотрела на медсестру и уже открыла рот, чтобы произнести первую фразу, как Оксана вскочила с места и крикнула:
— Теть Клав, где вы были?
— На первом этаже каталку отвозила, и вот передачи нашим забрала.
Что ни будь случилось? – Клавдия в упор смотрела на Оксану.
— А кто тогда в процедурной заперся? – Пробормотала медсестра.
— Да кто угодно мог. – Клавдия направилась к двери и свободно распахнула её. В противоположный конец коридора удалялись Маня и Мерцательный.
Если бы они шли в другом направлении, то Мерцательный показал бы Мане еще одного зигующего на снимке. По коридору в сторону поста дежурной медсестры упругим шагом приближался Адам. Оксана выбиралась из своего закутка дежурной медсестры.
— Ты что трубку не берешь? – Строго он спрашивает Оксану. Она хлопает себя по карманам, потом бежит к рабочему столу. Айфона нет.
Ольга Семёновна с готовностью принимает участие в поисках.
— Продиктуйте номер, я наберу, и узнаем, где аппарат.
— Спасибо я сам. – Откликается Адам и нажимает кнопку. Звонка не слышно. В кармане Маниного кардигана неизвестный звук. Она вытаскивает аппарат и ахает:
— Это не мой!
Мерцательный быстро хватает трубку и отключает звонок.
— Ты вышла из палаты следом за медсестрой. Значит у неё твой телефон, а у тебя её.
— Наверное. – Соглашается Маня. – Надо быстро поменять обратно.
— Не спешите. Сначала я изучу содержание.
— Я в этом не участвую! – Бросила женщина и повернулась, чтобы уйти.
— Мария не глупите. У меня в кармане шприц с неизвестным содержимыми. Легальное лекарство в праздничные коробки прятать никто не станет. Так?
— Наверное. – Не сдается Маня.
— Вы можете уйти и хорошо если приметесь искать свой айфон, так чтобы все знали, что он пропал. Надеюсь у вас там нет секретов?
— Секретов нет, а вот два онлайн банка к телефону привязаны. Без них я нищая.
— Вот и ищите. Чем громче будете сетовать, тем лучше. Можете даже утверждать, что телефон украден и вы требуете вызвать полицию.
— А полицию зачем?
— Операция прикрытия.
Озадаченная Маня поплелась к своей палате. Ольга Семёновна окликнула ее из кресла:
— Оксана телефон потеряла, ты не видела?
Маня помотала головой и втащила капельницу в дверь. На кровати под подушкой заливался трелью её телефон. Маня выудила аппарат под сообщения соседки:
— Давно заливается. Без перерыва. Ты где была?
— На первый этаж в аптеку ездила. – Соврала Маня.
— Тут наша медсестра бегала, про свой телефон спрашивала. Твой как раз звонил, она подняла подушку, сплюнула и унеслась. Не нравится она мне. – Доложила Агата Романовна и поджала губы.
— Девушка как девушка только со шприцем.
Соседка оценила шутку, коротко посмеялась. Маня набрала мужа:
— На процедуры ходила, а телефон забыла. — Отчиталась она и в сто пятидесятый раз выслушала лекцию о необходимости держать телефон при себе.
— Иначе я тебе, как кошке чип вошью, чтобы не волноваться.
— Надо было это в дополнительных условиях, перед операцией выставить.
— Солнечное сплетение, это глубоко, лучше вживить в загривок. – Отрезал муж.
— У меня нет загривка. – Отбивалась Маня едва сдерживая смех.
— Будет!
Волк превратился в слух, и радостно хихикал от пикировки Мани с Мужем. Он всегда любил шутки, и не прочь был лишний раз посмеяться, даже сейчас.
Потом Маня отправила сообщение Теодоре, мол операция прошла успешно уже хожу и интригую.
Подруга прислала смайлик и голосовую похвалу. На остальные сообщения Маня откликнулась смайликами, а над сообщением риелтерши из Питера задумалась.
Та предлагала не мешкая выставить за дверь подружку дочери и пустить жильцов. Они сделают небольшой ремонт и возьмут на себя, помимо скромной оплаты аренды, расходы по коммуналке. Рассталась Маня с Эллой нехорошо.
Не потому что у нее скверный характер, исключительно из-за природной рассеянности. На третий день питерского вояжа Маня подбила все дела, и собрав сумку, стала настраивать себя на отъезд. Главная задача не проспать. Сапсан отправлялся рано – в 4.30. Метро еще не работает, заказать заранее такси не получается. Машины в Питере подают за 10 минут. Значит надо проснуться не позже трех, одеться умыться, и заказать машину. Проснуться, это самый сложный пункт, к двум часам Маня только засыпает, маловероятно, что через час она среагирует на будильник. Можно конечно не ложиться совсем, но перед дорогой это неправильно. Глеб засыпает не раньше трех. Маня звонит мужу, просит разбудить, тот обещает и спрашивает зачем она решила вставать в такую рань.
— Как это зачем? На поезд?
— А куда ты намылилась и почему мне ничего не сказала?
Маня аж задохнулась от возмущения:
— Домой намылилась! Сам же мне билет покупал!
Потом Маня объясняет, что боится поспать поезд. Муж молчит несколько секунд, а потом уточняет, что билет у неё на другое число, через сутки. Так что эту ночь можно спать в спокойном режиме. Если получится, конечно. Глеб знает все её приключения и находки в квартире.
Они смеются и прощаются.
Утром Маня принимается разбирать книжные полки и со стремянки слышит, как открывается входная дверь.
Риелтерша озвучивает площадь квартиры, обзывает хозяев ублюдками, которые довели драгоценные метры до такого развала. И предлагает покупателям в договоре покупки указать сумму на три миллиона меньше. С учетом интереса посредника, сделка пройдет быстро и гладко.
Маня сидит на стремянке и краснеет. Половина лица от стыда, что подслушивает и не обозначила своего присутствия. Вторая половина лица пылает от гнева. Наконец принимает решение и кричит во весь голос:
— Кто там? Эля вы?
Она успела воткнуть в ухо наушник и сунуть в карман айфон.
Ошарашенная риелтерша возникает в дверном проеме, сначала бледнеет, потом краснеет.
Маня крутит в руках половину наушника, кивает на стремянку:
— Сижу под потолком, сказки слушаю. Стала спускаться наушник выпал – в коридоре шаги.
Потом сообщает, что перепутала день, хорошо муж скорректировал, а то умчалась бы ночью на вокзал, а потом обратно.
Потенциальные покупатели теперь спрашивают о цене хозяйку, Маня прибавляет два миллиона и сообщает:
— В свете новых обстоятельств продажа квартиры откладывается на полгода.
Она с удовлетворением наблюдает за гаммой чувств, проскочивших как электрический разряд по лицу риелторши. Покупатели делают несколько дежурных снимков и удаляются.
Эля остается, молчит. Мария повторяет ей историю о перепутанном дне отъезда, добавляя детали. Эля смотрит на Маню и думает:
— Я, тертый калач, но эта вообще супер!
Она не знает, слышала ли Маня ее разговор с клиентами. Это перекупщики, с ними Эля работает давно, как только появляется интересный вариант. Она прежде чем выставлять объявление с ценой, делает несколько показов своим. Манина квартира в хорошем районе, хозяйка здесь давно не живет и смотрит на объект как на обузу. Приехала на три дня и спешит обратно, значит и цену можно двигать. Такие варианты продаются без объявлений.
— А что цена вдруг подскочила? – Спрашивает Эля.
— Объявления просмотрела, сопоставила, посоветовалась. Продавать, всё равно в ближайшее время не будем. Сдать готовы. Возьмешься?
У Мани желание, выставить торговку за дверь немедленно. Но ей надо уезжать, риэлтор всё равно нужен.
Эля соглашается и тут же просит оплатить объявление. Маня оплачивает, и они прощаются. Взгляд риелторши, как две стрелы, выпущенные Мане в глаза — долгий и жестокий. Длится секунд пять и пробирает так, словно она проглотила кусок сухого льда. И он, прожигая, замораживает внутренности.
Из Питера Маня уехала рано утром, а уже к обеду оказалась в клинике. Она несколько раз вспоминала этот Элин взгляд, который казалось прожёг солнечное сплетение. И даже подумала, что болезнь спровоцировала жадная и злая риелторша. Глупость конечно, если бы от каждого недоброго взгляда на людей обрушивались болезни, – земля давно бы опустела.
Глеб сообщил всем, и риелторше тоже, о её болезни. Вежливых сообщений поступило десятки. Мане желали здоровья и спрашивали, чем могут помочь. Эля первая прислала деловое сообщение…
— Мария. – Мерцательный шепчет под дверью. – Можно вас на минуту.
Агата Романовна ехидничает в своем углу:
— Кавалер к вам, милая.
Маня прихватывает свою спутницу-капельницу, и выползает в коридор. Мерцательный предлагает, касается её локтя и указывает направление к лифту.
— Надо чтобы нас никто даже случайно не услышал. – шепчет он нарезая вокруг круги. Мерцательный уверенно идет на поправку поэтому ходит быстро, а Маня таскает с собой капельницу и следит чтобы трубочка не отсоединилась от иглы, топает согнувшись, боится за швы. Мерцательный уносится на три шага вперед, на ходу рассказывает о своих открытиях, потом оглядывается, а Маня отстала. Бежит обратно, пытается перестроить свой скоростной режим и опять уносится вперед. У лифта есть небольшой холл с диванчиком и сквозняком.
Маня передергивает плечами, но как только спутник открывает первый кадр, на её лбу выступает испарина. На снимке крупным планом лицо Агаты Романовны. Она с пуховой шалью на плечах сидит на кухне, напротив окна у круглого стола. Второй кадр, – завещание Агаты Романовны Сосединой, которая передаёт в собственность, внуку Игорю Петровичу Соседину, не только квартиру, но и дачный дом с участком в поселке Истра. Третий и четвертый снимок с видами дома с верандой. На солнце вокруг стен сияет нетронутый ковер чистого снега из которого торчат ветки кустов. Мерцательный скопировал переписку Оксаны с Игорем и Адамом.
— Думаю в шприце смертный приговор твоей соседке по палате. — Подводит итог Мерцательный.
— Хорошо, что шприц теперь у нас. – Успокаивает его и себя Маня.
— Это не последний шприц в отделении. – Возражает он.
— Не знаю, что с этим делать. – Жалобно блеет Маня, и начинает плакать. В сложных ситуациях за неё всегда и всё решал Глеб…
Ития внепланово зависает над Маней, рядом скорбит Волк. Он всегда впадал в депрессию, если Маня принималась плакать.
— А ты что тут делаешь? – Накинулась на Волка Ития. Ореста не видел?
Волк молчит.
— Так, свистать всех наверх. Ты, быстро тенью по пятам за Олесей, я нахожу Ореста и собираем военный совет.
Волк унесся на задание, Ития рванула следом. У Мани начался озноб, и Мерцательный, от греха подальше ведет её в палату. Едва женщина забралась под одеяло, кавалер принес ей горячий чай и получив разрешение уселся в палате на стул.
Ольга Семеновна, почуяв тайну тоже возникла в дверях и без всякого разрешения оседлала второй стул. Маня хлебала чай и хлюпала носом:
— Что у вас случилось? – Семеновна не могла больше томиться неизвестностью.
— У тебя дочь точно следователь? – Ответил вопросом Мерцательный.
Семеновна подтвердила и продиктовала номер. Мерцательный быстро набирает сообщение, а Семеновна переместилась поближе к Мане и принялась терзать её вопросами.
— Точно не знаю, здесь готовится неладное. Он так думает. – Маня кивнула головой в сторону Мерцательного.
Агата, кряхтя встала с кровати и мелкими шагами, придерживая правой рукой бок направилась в коридор.
— Туда нельзя! – Хором крикнули Маня и Мерцательный.
Агата замерла.
— Почему?
— Заминировано! – Ляпнула Маня, и под взглядами Агаты Семеновны и Мерцательного, пожала плечами.
— Теракт! – Ахнула Агата и выудила из кармана айфон. Семёновна тоже достала аппарат.
— Шутка! – Пыталась остановить распространение фейка Маня.
Но женщины уже её не слушали. Мимо двери в обе стороны передвигались фигуры больных.
— Их надо предупредить как-то. – Шепчет Ольга Семеновна.
— Важнее избежать паники! До прибытия спецов, информацию будем хранить в тайне. Никто в целях безопасности помещения не покидает!
На команды Мерцательного, женщины только что, под козырек не берут. Сидят тихо, смотрят испугано. Мерцательный переписывается со следователем.
На пороге появляется Оксана, осматривает собрание и натыкается на полный ненависти взгляд Агаты.
Маня старается не смотреть на пиранью в белом халате, она боится что эта террористка выхватит из кармана шприц и воткнет его в Манину шею.
Но Пиранья разворачивается на 180 градусов и исчезает.
Три пары глаз смотрят ей в спину, Маня с тревогой, Семеновна ласково, Агата зло. Мерцательный смотрит на экран смартфона. На посту дежурной медсестры надрывается стационарный телефон.
Бригада болезных застыла в ожидании.
— Оксану не видели? – Клавдия Семеновна вбросила вопрос как гранату. В палате все вздрогнули.
— Вы что как замороженные? – Поинтересовалась санитарка, но ответа ждать не стала. Бормоча:
— Куда она подевалась? – Санитарка скрылась.
— Уйдет! – С отчаянием выдохнул Мерцательный и встал. – Всем оставаться на своих местах! – Скомандовал он и вылетел в коридор.
Женщины проводили его спину глазами, но не тронулись с места.
Волк, Ития и Орест устроили военный совет, аккурат под дверью в комнату отдыха медицинского персонала, под которой Маня нюхала запах кофе. Потустороннее собрание ничего не нюхало, оно выжидало, когда откроется дверь, и переодетая в пуховик Оксана пустится в бега. Информация из айфона медсестры была проанализирована и оценена не только Мерцательным. Орест мигом сориентировался в ситуации, узнал по аватарам своих знакомцев и доложил:
— Здесь пахнет жареным!
— А ты что запахи чувствуешь? – Позавидовала Ития, она только слышит, видит, и раскидывает свои перламутровые нити.
— А я только вижу и слышу, но понимаю все. – Похвастался Волк.
— Все и по-своему! – Не преминула лишний раз пнуть задаваку Ития. – Как ты прозевал, что Оксана заперлась.
— У Мани задержался.
— Оксанка всегда дурой была, ею и осталась, — Сообщает Орест, — не догадалась установить на телефоне пароль. За это ей отдельное спасибо.
За дверью стояла тишина, санитарка Клава дважды дергала ручку и стучала. И теперь отправилась за своим ключом.
— Обед! – Раздался призыв из столовой. По коридору загромыхал колесами передвижной ресторан.
Мерцательный перехватил транспорт. Что он сказал служащей общепита неизвестно. Та перестала вопить сиреной и переключилась на заднюю скорость. Тележка с супом и пюре возвращалась на исходную позицию.
Наконец в фойе у лифта появилась четверка в полицейской форме. Мерцательный перехватил служивых, вооружённые бойцы в шлемах перекрыли четыре выхода из коридора. Дочь Ольги Семеновны, сопровождаемая Мерцательным, бросила матери на ходу: «Не выходи!» и заняла пост дежурной медсестры. Мерцательный устроился рядом. У санитарки изъяли ключи и заперли ординаторскую с коробками, залепив замок лентой.
Клаву усадили рядом с Мерцательным, через три минуты троица поднялась, и взяла курс на комнату отдыха. Ключ повернулся в замке – Оксана сидела на диване в пуховике и держала в руках сумку.

На запястьях медсестры щелкнули наручники:
— Не тронь её это дочка Аллочки! – Ольга Семеновна ворвалась в помещение, оттолкнула в сторону следователя и обхватив шею Оксаны зарыдала.
— Я давно хотела рассказать, внученька моя. – Всхлипывала Семеновна. – Не успе-е-ела, — Голосила женщина.
Оксана стояла как каменная и смотрела в одну точку.
— Мою маму звали Ирина. – Наконец выдавила она первую фразу.
— Твоя мама просто забыла свое имя. Страх и стресс! – Не желала мириться с правдой Семеновна.
Заведующий отделением приобнял больную за плечи и вывел в коридор. Семёновну конвоировали в палату и сделали укол.
Не состоявшуюся внучку уводили без неё. В процедурной проверяли коробки, Маня подтвердила, что шприц они нашли именно там, и из пакета его не вынимали.
Агата продолжала стоять в проходе, следователь ждала, когда доктор разрешит провести с ней беседу.
Доктор не спешил.
Завершив следственные действия, Рима посидела 15 минут у постели спящей матери, уходя она оставила на тумбочке пакет с яблоками и бананами.
Обычно тихое население хирургического отделения, теперь взбаламученное событиями, тусовалось в фойе напротив Маниной палаты. Каждый старался заглянуть или проникнуть внутрь. Люди перестали обсуждать фронтовые сводки и даже стали забывать похищенного прямо из палаты снайпера.
Оксана в наручниках, группа захвата без медицинских халатов, в отделении.
— Всю шестую палату под медицинский арест посадили.
— Диверсанты даже под нож легли, чтобы больницу взорвать!
— Заведующий отделением сам три мины принес!
Доносилось из коридора до Мани, она слушала и поражалась скорости, с которой рождаются и расползаются слухи.
Место арестованной Оксаны заняла Леночка, она жаловалась бабе Клаве, что вызвали на работу срочно. Теперь придется дежурить двое суток подряд, и приготовить праздничный стол дома будет некому.
Санитарка Клавдия сочувственно вздыхала, глядя на Лену, и показательно громко ворчала в палатах, на тему бестолковой, ленивой и непатриотичной молодежи.
— Какой праздничный стол? Ленка живет бобылкой и питается одной яичницей? – Задавалась санитарка вопросом. И если кто-нибудь готов был поддержать беседу, мог за тридцать секунд, узнать все детали жизни медсестры Лены. Кавалеры бегут от девушки как ошпаренные. Клава нашла ей хорошего спокойного парня, так эта дурочка заявила:
— Уточняю для потенциальных женихов, главные параметры – доход миллион рэ. в месяц, своя квартира, возраст до 45-ти. Ну не дура ли?!
Явившись со шваброй в палату к Мане и Агаты, санитарка плюхнулась на стул и поинтересовалась:
— Очухались?
— Осмысливаем. – Неопределенно сказала Маня.
Агата не ответила, раздавленная новостями, она уже третий час лежала лицом к стене, не реагируя на звонки и сообщения. Встреча с реальностью в собственной семье, нокаутировала бедолагу настолько, что она перестала записывать в специальный блокнот какой именно укол и по какой цене ей всадили в очередной раз.
Маня понимала какие страсти бушуют в душе любвеобильной бабушки. Выпестованный ею внук не стал космонавтом, видным ученым и даже успешным бизнесменом. Он убеждал Агату, что занят написанием программы мирового значения, и когда её закончит, то каждый человек в радиусе от себя на 500 метров сможет устанавливать какую только пожелает погоду. Хочешь снимать с грядки клубнику круглый год, включай июнь. Вокруг зима, народ кутается в шубы. А у тебя персональное лето. Ходишь в легком платье. Дом топить не надо. Игорь утверждал, что в квартире эксперимент работает гарантировано. Но 60 квадратных метров, это не масштаб мирового уровня. Агата, естественно сомневалась в масштабах открытия внука, себе лично она конечно хотела лета круглый год. А вот двум соседям по даче, она никогда даже щепотку соли не даст, не говоря уже о лете. И как радиус не смещай им всё равно достается и солнце, и урожай.
А теперь получается, что гениальный мальчик, был легко обманут какой-то проходимкой. Даже собирался жениться на ней, а потом уморив бабулю, передать всё нажитое за два поколения, в чужие руки. Верить в то, что Игорь наркоман, Агата отказывалась.
Втянуть в разговор эту палату Клаве не удалось, она быстро протерла пол и удалилась.
Так сложилось, что пациенты здесь подобрались в возрасте от 65 до 85. Бабушки и дедушки, отцы и матери, лелеяли свои болячки и делились друг с другом жизненными историями. Телевизора в отделении не было. Говорят, что в поезде дальнего следования, легче всего выдать самые сокровенные тайны попутчику. Выйдешь на своей остановке и больше никогда не увидишь того, кому успел исповедаться.
Грехов сосед по купе конечно не отпустит, но на душе станет легче. Больничные посиделки, тоже как купе, только с определенным возрастным контингентом. Бабушки и дедушки советского воспитания, в образе внуков вырастили и выпестовали семейных диверсантов. Внуки синьоры Жени и колобка Агаты, просто выжили старушек из их благоустроенных квартир. Семеновна теперь, когда Рима надела наручники на Оксану, вызвала нотариуса и переписала завещание на квартиру, питомнику для животных, под Истрой.
— А кому ещё, если у меня внучку отняли?
Что там переклинило в голове Семеновны неизвестно. Она читала переписку Оксаны с Адамом, детальную биографию медсестры, и признала, что ошиблась. Дочь даже экспертизу ДНК заказала. Никакого родства. Ничего не действует.
Внук Семеновны, от вывертов бабули вспылил и заявил ей прямо в глаза, что видеть старую каргу не желает.
Дочь матушку навещает, психотерапевт тоже. А внук отправился добровольцем на фронт.
— Погибну, и узнаешь кто тебе дороже, бездомные животные или бездомный внук. – Прислал сообщение. Семеновне уколы от давления, следователю бессонные ночи.
Трагедия разворачивалась у Мани с Мерцательным на глазах. Обе стороны выкладывали им свои аргументы, а при встречных им просто закладывало уши.
Обиженная на сестру Рима, реагировала на любое упоминание Аллочки так, что в доме скоро перестали произносить ее имя. Семеновна, избегая обострений, тайком рассматривала фотографии младшей дочери и при каждом, даже незначительном скандале в семье, твердила себе, что была бы рядом Аллочка, всё было бы куда лучше. Мать оставила в доме скрытую соперницу и Рима это чувствовала.
В семье рукотворное горе, от которого каждому плохо, и решить проблему легко – сесть и поговорить. А не получается.
Еще Булгаков писал: «обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…». Если бы великий писатель жил в наше время, он бы добавил: «И разделенные двумя философиями жизни – социалистическим и феодальным».

Глава 9

В суете событий Новый год подкрался как-то незаметно, все уже знали, что теракт отменяется. Покушение на убийство Агаты Романовны предотвращено. Из коробок вытащили и развесили в фойе гирлянды.
Баба Клава превратилась в рейсовую санитарку, раз в два часа она спускалась на первый этаж и складывала в тележку пакеты с подарками и снедью для больных. Родственников в отделение не пускали – здесь все еще боялись ковида.
Мане Глеб заказал на Озоне две пары новых очков, одни с диоптриями, взамен потерянных, вторые со стразами на больничный карнавал.
Их праздничная компания уже сформировалась. Заведующий отделением пошел навстречу Семёновне и переселил её в Манину палату. Четвертая кровать продолжала пустовать. Участники расследования предложили Мерцательному занять её, он сначала помчался за вещами, а потом опомнился:
— Я вроде как мужчина, а палата женская.
Все дружно посмеялись, но Агата пошла дальше:
— Самое время заявить, что чувствуешь себя женщиной средних лет и не можешь больше оставаться в одной палате с мужчинами!
Мерцательный покраснел, но ответил твердо:
— Чувствую себя мужчиной! Буду приходить в гости.
Ития, Волк и Орест покатывались со смеху, наблюдая пикировку доморощенных сыщиков. Они, как и все, ждали больничного карнавала, чтобы посмотреть, как Маня с капельницей станет передвигаться в хороводе вокруг елки.
Праздничные ожидания без устали подогревала санитарка Клавдия Семёновна, она ворвалась в палату и объявила:
— Мальчики и девочки, доставайте ручки и составляйте список своих желаний. Вечером будет Дед Мороз и всё исполнит! Клава перемещалась от тумбочки к тумбочке и хитро улыбаясь раскладывала крохотные листочки бумаги, форматом с две пачки сигарет. Карман Клавы топорщился от конфет, шоколадок и купюр. Маня сунула туда 500 рублей со словами:
— На этой площади мои желания не поместятся.
— Скромнее надо быть, барышня. Вписывай главное! – Не поскупилась на совет санитарка, и отправилась дальше.
— Я бы написал, чтобы вернулся 1987 год. Дочка тогда в школу пошла. Маня меня бросила, а потом вернулась. Они с дочкой возвращались на грузовом теплоходе. А я нашёл выход на Ленинградский речной флот и отслеживал маршрут. Дата прихода этого корабля всё время менялась, я считал буквально часы.
Маня эту историю тоже помнит, она уехала к маме, чтобы помочь ей в болезни. И уже договорилась со школой, в которую пойдет Ксюша. Она ушла от Волка, оставив на потом все разборки с квартирой. Но мама решила долго не болеть, ушла неожиданно. Надо было возвращаться домой, и она решала, как. Самолетом? Два часа, и ты дома. Поездом? Полторы суток и здравствуй Волк. Она конечно отвечала на его звонки, но приезжать на похороны запретила. В душе она уже созрела для развода, и если бы не беда, – то с оформлением тянуть не стала бы. Словом, не готова была Маня к встрече с Волком. А уж представить себе, как они будут жить вместе и вовсе не могла. Идею подсказали в местной редакции, сейчас по Волге в Питер отправляют баржи с арбузами, можно договориться с капитаном, чтоб взял с собой журналистку. Она напишет пару зарисовок о «морских волках» и сделает репортаж. Идею поддержали сразу три редакции. За сутки подобрали объект, на котором предстоит отправиться в плаванье. Маня съездила в порт, познакомилась с капитаном и боцманом. Ей назначили место и время, куда следовало прибыть перед отправкой в рейс. Августовская жарень определила Манин гардероб. Лёгкое платье из марлёвки. Что такое баржа, она слабо представляла, а погрузку на судно видела по-своему. Трап со ступенями, кто-нибудь поможет занести в каюту пару чемоданов…
Чемоданы и дочурку с матросом поместили в шлюпку, а Мане предложили подниматься на борт по веревочной лестнице. Снизу ее страховал один из матросов, а с борта катера за процессом в бинокль наблюдали капитан и боцман. Маня сначала ловила подол, а потом карабкалась и материлась. Она уже поняла шутку хозяев корабля и поклялась не остаться перед ними в долгу.
Никаких арбузов на борту не оказалось, цель рейса Маня так и не узнала. Зато путь занял две недели. Капитан по пути, связывался с баржами гружёными арбузами, договаривался об интервью. Баржи становились на якорь, Маню с дочкой загружали в шлюпку и сопровождаемые капитаном, они отправлялись в гости. Интервью заканчивалось теплым застольем, катер возвращался с горой арбузов.
Третье интервью решили устроить на острове, с костром и шашлыками. Как бы там ни было, но это путешествие послужило неплохой реабилитацией для Мани. В ожидании разведения мостов баржа встала на якорь в Уткиной заводи. Бывалые моряки быстренько погрузились на катер и отправились в город. Маня правил не знала, да и места в катере ей бы не хватило. Они с дочерью разместились на палубе. Юлька подружилась со всей командой, и матросы с удовольствием возились с рыжей бестией. У Мани было время спокойно подумать о своем, она сидела и думала. Главные решения были приняты раньше – никаких скандалов дома, развод откладывается на время. Волк, если хочет, может уходить в любой момент. Все равно они живут в Маниной квартире. Всё подчиняется ребенку и работе. Работа у Мани замечательная, она сама сам по себе жизнь, с новыми знакомствами и историями. Форма и всё для школы в чемодане. Надо будет немного переставить мебель в квартире, и все. Сидит она на палубе, смотрит на воду. Думает, как через пять часов будет плыть мимо своего дома и с воды смотреть на разведенный Литейный мост. Подбегает дочь:
— Мама, смотри, там папа!
Маня вскочила и уставилась на берег, метрах в трёхстах от них, у самой воды стоял и смотрел в подзорную трубу Волк. Маня потом спрашивала, видел ли он их. Оказывается, нет. Просто дождался с корабля катера, и смотрел на корабль. Они с дочерью были на верхней палубе, закрыты высокими бортами. Больше часа Волк ходил по берегу. Они с дочкой размахивали руками, подпрыгивали, кричали. Пока один из матросов не сказал:
— Не услышит и не увидит.
Маня спросила, не найдется ли шлюпки, чтобы спустить на воду и отправить их на берег.
Матрос отвел глаза в сторону:
— Без капитана нельзя.
Потом Маня узнала, что капитан хотел сам отвезти их с Юлькой домой. Но Волк уже ждал их у трапа, дочь бросилась навстречу отцу. Маня подставила мужу щеку. Капитан опустил чемоданы на асфальт и попрощался:
— Приятно было познакомиться. Встречайте нас из Норвегии.
Они переступили порог, сияющей чистотой, квартиры. С готовым обедом, починенными кранами и огромным арбузом. Маня в первый же вечер озвучила свою позицию. А потом удивлялась, как оказывается легко и просто жить по-соседски с собственным мужем. Но он хотел ещё любви и семейного тепла. А этого в Маниных закромах уже не осталось. Любовь рождается куда быстрее, чем умирает. Убить её не просто, но Волк постарался, уничтожил и даже этого не заметил. Она давно перестала вспоминать эту историю, а сейчас думала не о ней. Так, мелькнула картина, маленькая девочка с рыжими распущенными волосами в белом спортивном костюме носится по палубе корабля. Она любуется дочкой и мечтает о том, как малышка вырастет.
Вот выросла, родила четверо детей. Младшая внучка пошла в четвертый класс. А её Маню, дочь просто обнулила. Никаких встреч, звонков, сообщений даже в час «Х». Причин можно придумать десятки и каждая озвученная будет ложью. Их отношения, – пирамида неразорвавшихся снарядов лжи и недосказанности. Маня, ещё в Питере, как-то сказала своей ближайшей подружке:
— По твердости в хранении секретов – Юльку можно смело в разведшколу отдавать.
— У отца научилась, лучше бы ты еще в 86-м развод до конца довела. А не через 16 лет, когда эта парочка сформировала оборону против тебя.
— Ты, о чем?
— Теперь об этом нет смысла говорить. – Ушла в сторону подруга и вернуть её на заросшую тропинку истины Маня не смогла.
Она не умела ни настаивать, ни требовать, ни шантажировать. Считала, что отношения с друзьями и в семье, надо строить на открытых отношениях. На основе добровольной взаимопомощи, доверия, любви и учета интересов каждого, кто живет под этой семейной крышей. Включая кошку и хомяка. А в жизни есть еще эгоизм, корысть, зависть и много других фобий и интересов. Тех самых, из которых отливали самые большие блоки для фундамента эпохи 90-ых, времён перестройки да перестрелки.
Маня в больничной палате роется в сумке, достает ручку, двигает к себе листок и пишет:
«Хочу, чтобы дочь и внуки вернулись». Потом задумывается. Среди её подружек в тот питерский период, была экстрасенс. Она учила Маню программировать себя на задачу. Всё очень просто – наливаешь полную ванную воды с пеной, ложишься и точно формулируешь задание. Обязательно надо чтобы фраза звучала не как желание, а как утверждение: «У меня есть самолет», или «Я работаю в Известиях». Так, задача сформулирована неправильно, надо ещё подумать. Маня отложила бумажку и ручку, машинально потянула руку к айфону, зашла в Гугл и поймала себя на том, что набирает запрос: «Новогодние желания. Как их составить.» Действительно дура, откуда Гуглу знать о твоих желаниях? Гугл знает, что ты должна думать о том, кто победил в Великой Отечественной войне. Он предложит тебе список писателей российской современности, начиная его с Акунина и не включая никого из тех, кто писал стихи повести сценарии и даже романы о ДНР или ЛНР. Задача у всемирного поисковика другая. Научить варить варенье, разработать маршрут, подсказать что, и в каком городе следует посмотреть туристу. Вовремя, с учетом потребностей, перепишет историческую справку. Напрасно Маня отменила свой запрос, можно не сомневаться, что Гугл предложит для новогоднего желания формулировку «Россия без Путина» или «Мы подписали капитуляцию». На чьи средства создан гугл, правду того он и вколачивает в мозги населения земли.
— Чужие письма читать нельзя! – Ития пытается оттеснить от записки Волка.
— Я не читаю, а любопытствую. – Не поддается Волк, читает про дочь и внуков:
— А они-то куда подевались из своего особняка?
— Смотайся, посмотри здесь всё рядом. – советует Ития.
Волк медленно передвигается в любимый темный угол. После ареста Олеси, он снова стал погружаться в депрессию и планировать очередные пакости. Например, добраться до Маниного айфона и настучать Глебу какое-нибудь хамство, – типа ты козел. Мечтать не вредно, а может и хорошо, даже при жизни Волк новые технологии не освоил. Нет компьютер он включал, когда Маня не сидела за ним. Выкраивал время, чаще всего получалось ночью, играл с кем-то в покер. Кстати, выигрывал – талант не пропьешь! И отдыхал за просмотров порносайтов. Все раздумывают над главным новогодним желанием, он тоже сочинит что-нибудь эдакое креативненькое.
Кстати, когда Маня укатила за кордон, он с детьми и внуками контакты не терял. Сам в гости ездил, и они тоже приезжали один раз. Волк накупил конфет, спиртного и кока-колы, запасся продуктами. Елку поставил, а под ней гора фейерверков.
Дети приехали, поели, прихватили свои айфоны и разбрелись по углам. Дочь унеслась по подругам. Зять напустил полную ванную воды с пеной и залег. Волк помыл посуду, налил себе пару рюмашек, закусил ветчиной и закручинился. Ветчина и икра в холодильнике, батарея спиртного в полном ассортименте, от мартини до пшеничной водки. Гости приехали, подарки привезли, а как-то не празднично. Сам Новый год конечно завтра, но можно потренироваться и сегодня. Например, с фейерверками. И Волк взялся за дело. Достал самый маленький, поджег швырнул на плиточный пол в ванной, предварительно выключил там свет и плотно закрыл дверь. Зять вопил как подбитый наёмник, дети в дальней комнате ничего не слышали. Когда праздничные искры иссякли мужик выскочил в коридор и застал на кухне тестя. Тот с невозмутимым лицом угощался рюмочкой чая. Старший гость ринулся к подрастающему поколению, дети мирно копались в своих планшетах и не понимали, что так взбесило их папашу. Следствие по горячим следам, проведённое зятем, ни к чему не привело. Подозреваемый конечно был, но предъявлять тестю публичное обвинение, зять не стал. Он в своём заблуждении считал, что глава семьи всегда мужчина. В данном случае это Волк, а главу надо если не слушаться, то уважать. Обвинить его невозможно, даже не осмелился объяснить главе, что дома фейерверки поджигать опасно. Однако, оставаться при всем уважении здесь с детьми, тоже небезопасно. Тесть подливал, зять послушно опрокидывал, но пережитый ужас оказался сильнее алкоголя.
На следующее утро Волк прочел оставленную гостями записку:
«Все изменилось. Мы уехали. С наступающим!». Он обошел по периметру квартиру, проверил спиртное, огорчился что гости прихватили с собой фейерверки. Огорчался недолго, ответ на любые вопросы всегда наготове. Налил, выпил, нажал кнопку телевизора – вот тебе и праздник. В 0 часов 00 минут выслушав президента, Волк крикну в окно «Ура», двадцатый раз набрал номер дочери, выслушал «Абонент вне сети» и уставился в экран. Праздник в одиночестве. Ожидание, встретить его в кругу семьи, не оправдалось. Утром заглянул похмелиться сосед. Выслушал историю с гостями, и вынес вердикт:
— Дурак ты Вован!
Это был тот самый редкий случай, когда алкоголик со стажем сказал правду, но Волк в неё не поверил. Даже жена ни разу не обозвала его дураком, психом или козлом. А может зря?
Мужчина нуждается в руководстве, вот Ития знает, как с ними обращаться. Выдернула Волка из засады злобы и приспособила его к расследованию. И теперь подсказывает, как скрасить праздничный день – сгонять в Воскресенское, посмотреть, что там да как. Незачем зацикливаться на Мане – жена не собственность, путешествует, мечтает и даже болеет сама по себе. Теперь, когда Орест отбыл на Украину, передав Мерцательного в надежные руки обитателей шестой палаты и Итии, он Волк единственная поддержка для Маниного проводника. Интересно, а где был его собственный проводник? Вот оно новогоднее желание! Он попросит Итию узнать, почему его хранитель так плохо исполнял свои обязанности. И как ему отомстить за это.
Маня не знала, что Волк рядом, она давно не думала о бывшем муже. Порой даже казалось, что его не было никогда. Наверное, так мудрая память блокирует опасные участки памяти, способные разрушить личность. Иногда подсовывает картинки прошлого, но с жизнеутверждающими мотивами. А главные герои в этих сюжетах памяти, — дочь, бабуля и две подруги. Разлад с дочерью грубо разрубил её жизнь на две части, и вторая получалась хоть и светлой, но неполной. Маня мечтала соединить половинки, склеить – но они с каждым днем отдалялись друг от друга. И отошли так далеко, что картины того времени и нити, которыми они были соединены исказились и стали расплываться. Может новогоднее желание должно звучать так: «Моя жизнь целая и я счастлива». Но есть ли такой дед мороз, который в состоянии передвинуть двадцатилетний пласт к месту разлома и прикрепить его? Можно конечно, построить мост, ну как Крымский, эдакий акт покаяния олигархов перед развалом державы СССР.
— Мария, можно вас на минуточку? – Зовет из коридора Роман. Мерцательный наконец удосужился назвать свое имя.
— Опять секреты? Заходи и говори при всех, а то снова нашепчете неприятности на наши головы! – Распорядилась Агата.
— Ольгу Семёновну разбудим. – Откликается Мерцательный.
— Не сплю я, заходи. – Глухо откликается Семёновна.
Маня уже сползла с кровати, прихватила свой посох-капельницу:
— Я просила сопроводить меня на первый этаж, в магазин. – Бросается она на выручку Роману.
— Ладно посплетничайте, заговорщики. – Разрешает Агата.
В коридоре Маня уловила запах кофе и как загипнотизированная направилась в сторону комнаты отдыха медсестер. Роман послушно топал рядом.
— Мне сын сообщение прислал. – Наконец приступил он к делу.
— Это хорошо, когда дети родителям пишут. – Откликнулась Маня и в очередной раз подумала насколько сильнее, родители привязаны к детям, чем отпрыски к ним.
— Всего одно слово: «Поправляюсь». – Вздохнул Роман.
Маня знала его историю. Сын долго состоял в какой-то нацистской организации, а потом попал в ВСУ. Парня ранили, он остался в окопе, наложил сам себе жгут и потерял сознание. Пришел в себя, когда над бедолагой завис дрон. Видео разошлось по сети, увидел его и Роман. Потом в палату положили снайпера, веселый парень рассказывал болезным о фронтовых буднях. И Роман осмелился открыть вояке свою тайну. Снайпер кому-то позвонил, выяснил что раненого парня эвакуировали с передовой русские и отправили в госпиталь. Ему похоже вернули телефон и вот он написал.
— Мне все время казалось, что он рядом. То приснится, то что-нибудь вспомню, как маленьким был, и я его на велосипеде ездить учил.
Маня слушала и согласно кивала, она тоже погружается в воспоминания детства дочери, как будто там пробует отыскать ответы на все проблемы настоящего. Она хотела дать дочери всё по максимуму, но огромную часть сил отгребал себе Волк, он постоянно держал в напряжении Маню и через это напряжение надо было работать, воспитывать дочь и защищать себя. Как-то она прочла фразу известного медика Ивана Бехтерева: «Поступки, совершаемые без учета последствий, есть первый признак шизофрении». Может Волк был болен, и какая-нибудь фобия убедила его что, Маня враг. Вот он и вёл с ней домашнюю партизанскую войну, без малого двадцать лет. Не может же человек одновременно любить и ненавидеть. Хотя может – если полюбил кобру или скорпиона, или от большой любви, взял в дом тигрёнка. А тот вырос и принялся время от времени рычать на хозяина.
— Я хочу выписаться и пойти в Барс, как думаешь возьмут? – Роман говорил, а она прослушала. Но уловила последнюю фразу и решила проявить заинтересованность:
— Милые звери как кошки. Только большие очень, брать домой опасно.
— Я сам к ним пойду, чтобы долг отдать за сына, дочь, себя и за предательство Союза в 90-е. Потому что, не вышел с протестом после Беловежских соглашений. Если бы написал плакат и встал где-нибудь в людном месте, сейчас бы не чувствовал себя дерьмом.
— Многие так думают, наверное, было бы правильно выйти и мне и вам. Но при чем здесь снежные барсы?
— Ты, наверное, не знаешь, так подразделение добровольцев называется. Мужики в возрасте от 50-ти до 65-ти. Силы ещё есть, и жизнь понимают. Вину свою перед родиной осознали, знают, как искупить её. У молодежи только лозунги, не смогли мы им объяснить, что к чему. Мой в 92-м родился, вроде взрослый, а орал как зомби «Слава Украине!». Жениться собирался, ну пока война не началась, я думал блажит. А потом понял, – я растил сына, а получился враг. Родятся у него свои дети и какими они станут? Что крикнут: «Деда на гиляку?». Не дай бог дожить до такого, вон Агата с Семёновной дожили, горюют. Но у них хоть и бестолковые внуки, но в своих из пулемета не стреляют. А моему теперь, как дальше жить. Я отправил ему переписку Оксаны с Адамом, написал вкратце что произошло. Молчит.
А что тут скажешь – поступки без учета последствий. Требуется медицинская помощь.

Глава 10

Маня вернулась в палату озадаченная, Роман своими отцовскими терзаниями смог выдернуть её из личных переживаний в поле общественной тревоги. Мерцательный считает, что внук Семёновны поступил по-мужски. Жаль только, мотив для бойца детский – воевать назло бабушке. Но там на фронте ему объяснят и покажут, где настоящий враг и какую судьбу он уготовил русским. По мнению Романа, Россия и Украина ведут войну на два фронта – один на линии соприкосновения, нарисованной Америкой, второй внутренний партизанский, с олигархами и продажными чиновниками. Враги у противоборствующих сторон одни, плечом к плечу толкают страны в одну ловушку. Манины внуки на фронт не рвутся, и слава богу. Племянник ушёл по мобилизации, но он родился в 80-м, Чечню прошел, и в жизни довелось не один удар выдержать. Мишаня крепкий, закалённый, осторожный как барс и беззащитный как сирота. Сама Маня уже не боец, так побузить в разговорах с мужем, да отбить атаки европейских подружек.
— Я нотариуса заказала. – Сообщила ей Семёновна.
— Как, опять? – Испугалась Маня.
Ещё не отбушевало семейное цунами от предыдущего визита клерка, Ольге Семёновне и Агате Романовне назначили по успокоительному уколу перед сном. Медсестра поставит, и гасит в палате свет.
— Режим для всех!
Засыпать по приказу Маня не умеет, долго сидит в айфоне, найдет что нибудь и слушает в наушниках пока не уснет. А чем обернётся очередное нотариальное посещение никому не известно. По твердому Маниному убеждению, в больницу этих товарищей пускать нельзя. Даже с передачами для болезных родственников. Наверное, вихрь этих мыслей отразился на лице Мани, потому что Семёновна сочла нужным сказать:
— Ничего страшного, составлю новое завещание в пользу дочери и всё. Новый год надо встречать с легким сердцем.
— Я тоже всё дочке отпишу, внучок у меня хороший, но не самостоятельный. Вполне может попасть под пяту другой охотнице. – Добавила Агата.
— Может и ты воспользуешься случаем? – Семёновна смотрела на Маню, — Нотариус сказал, что три завещания оформит по цене двух. Новогодняя скидка.
— Нечего мне завещать! – отмахнулась Маня.
Из всех новостей последних десяти минута её затронула только одна – до наступления Нового года оставалось ровно девять часов.
На хуторе в Латвии, к этому времени уже сияли бы огнями рождественские венки на стенах, при наступлении сумерек они зажгли бы гирлянды на верандах и подсветку козырька.

В камине потрескивает огонь, в гостиной на подоконнике маленькая елочка, а в духовке томится буженина. Оливье, селедка под шубой, холодец, острый сырный салат, всё разложено по вазам и закрыто пищевой пленкой. На вешалке рождественские свитера для Мани и Глеба, и по красной шапочке с белой кисточкой.

Наденут это когда отгремят куранты по московскому времени и выскочат в сад запускать первые фейерверки. Через час уже по латышскому времени еще один салют. Хорошо! В окно гостиной, с веранды заглядывает Санта-Клаус, а рядом с ёлочкой настоящий дед мороз, точно такого же в Питере они много лет назад ставили под ёлку.

Маня не посмотрела, остались ли на антресолях их ёлочные игрушки. Некоторые даже советские с ракетами и космонавтами сегодня можно считать раритетными. У маленькой Мани были свои любимые ёлочные игрушки, серебряные олени, они плоские, но такие грациозные. Маня клала одного на бумагу, старательно обводила, а потом раскрашивала, добавляла на картинку ели в снегу. Зайца в углу. Но центром был олень. Когда впервые Маня увидела под окном дома косулю, то не поверила своим глазам. Ожила одна из ее детских картинок, сказка, воплощённая в жизнь.
Из питерской квартиры Маня ничего не взяла, зачем разорять дом. В Малаховке появились новые игрушки для ёлки, в Латвии куда она уехала с одним чемоданом, тоже уже на второй год образовалась коробка. У камина сапожок для подарков – прислала Ирка из Болсварда. Великий, неизменный гость приедет к 9 часам и опустит туда новую модельку машины, для коллекции Глеба, и какой-нибудь пустячок в виде ложечки для заварки чая на одну персону, для Мани. Ответный подарок – коробка еды и пару больших тарелок холодца с собой.
— А я последние 12 лет ёлку не ставил, через день иголки сыпаться начнут, подметать потом. Повешу гирлянду на кухне и празднично, и хлопот не много. На антресолях коробка с игрушками, фонарики там резные, шары. Так и простояла без дела. – На Волка тоже пахнуло праздником, и он преобразовал этот аромат на свой лад.
Ития слушает зануду и жалеет его, ну как можно прожить на свете шесть десятилетий и не научиться радоваться. Или разучился на свою беду? И что интересно, назвать Волка злодеем нельзя – никого не убил, даже не побил. Не обокрал и не подставил. Зациклился на Мане, и теперь Ития, вместо того чтобы сопровождать её в сложных ситуациях, теперь думает, что делать с этим охотником на Маню. По-хорошему, сущность Волка следует переформатировать со злобы хотя бы на нейтральную волну. Задача для Итии нестандартная. Может попробовать усадить стороны за стол переговоров, для выработки единой оценки прожитых совместно лет. Чтобы ещё до выписки Волк отбыл в свою сферу без обид, а Маня вернулась к мужу без темного хвоста бывших семейных неурядиц.
Айфон беспрестанно пиликал, Маня открывала сообщения, Волк заглядывал в экран через плечо и комментировал:
— Мишка поздравляет, как был ни рыба ни мясо, так и остался. Здоровья, семейного счастья…, такого счастья в принципе быть не может. Семья — это тюрьма!
— Что ж ты так тосковал по ней, после досрочного освобождения? – Съехидничала Ития.
Волк обижено засопел:
— Тебе не понять, любовь это одно – полет души, а семья другое – нескончаемый список обязанностей.
— Допустим, про полет души я побольше твоего знаю, а про обязанности, если не трудно просвети, сделай милость.
Волк устроился поудобней, оперся на спинку кровати и начал излагать свою версию об идеальном Манином муже Владимире. Одет с иголочки, занимался наукой, даже своя исследовательская лаборатория была. Спортсмен, красавец, кольцо подарил на рождение дочери. С коляской гулял, от командировок отказался. Не алкоголик запойный как другие, выпивал немного по случаю.
— Всегда в доме, в семье. Не знаю, чего ей дуре не хватало?
— Дурой, наверное, быть не захотела. – Отозвалась Ития. В процессе излияния, у неё возник план умиротворения Волка и организации Маниной безопасности.
— А какой у вас в семье был самый счастливый день?
Волк затих, Ития видела, как на лбу бедолаги собрались морщинки, напрягся изо всех сил, а вспомнить такой день не может.
Айфон снова пикнул, Волк завис над Маниным плечом.  С экрана улыбался во весь рот Глеб, за спиной сияла гирлянда на пушистой ёлке в заснеженном саду. Он протягивал руку к решетке, по другую сторону которой тянулась к угощению белка. Серый котенок забрался по сетке, и тоже тянет лапу только уже к белке. Под снимком подпись: «Новогоднее перемирие». Маня увеличивала кадр, рассматривала и улыбалась.
— Нарисовался, фиг сотрешь. Тоже мне муж – объелся груш. – Злобился Волк.
Ития представила, как он будет таскаться по пятам Мани и дома и в саду, пугать котика, белок, и насылать на бедолагу волны тревоги. Не лучший спутник для реабилитации. Ития принялась составлять вариант мирного плана. Отношения конечно нужно выяснять пока обе стороны находятся в одном пласте времени. Но здесь сложился особый случай – Маня никогда ни с кем отношений не выясняла, точек не расставляла, дверями не хлопала. Вежливо прощалась и просто уходила, из двух редакций ушла без объяснений, из дома дочери, хлюпая носом. От Волка из собственной квартиры. И во всех случаях те, от кого она уходила, считали – помается, одумается и вернется. Но она не возвращалась ни за деньгами, ни за вещами, ни за извинениями. Может потому что, терпеливая и толерантная Маня уходила тогда, когда в душе естественным путем пересыхала и рвалась последняя ниточка связи. И душа больше не принимала ни места, ни обстоятельств, ни людей в них. С дочерью всё по-другому, дня не проходило чтобы мыслями она не возвращалась и к ней, и к внукам. Душа болела, но без потерь разбить разделившую их преграду из тяжелых блоков наветов и обманов пока невозможно. Такие сооружения рушатся под натиском обоюдной любви и родства, а потом можно приступать к реставрации отношений, восстанавливая одну за другой знаковые картины совместной жизни.
Маня читала дежурные поздравляли от внуков, Волк тоже читал, принимая их пожелания и на свой счет. Маня представила ребят и пожалела, что они вынуждены метаться между двух огней. Избегали звонить – общались только по переписке. Не могли встать ни на одну сторону, и когда случалось встретиться с бабулей, чувствовали себя виноватыми перед матерью. Дети народ особый, умудряются извлечь выгоду даже из конфликта. Дочь не металась между родителями, получала карманные деньги из двух кошельков, разрешение задержаться или уехать на дачу, от одного из родителей. Табель с сомнительными оценками подсовывала на подпись подвыпившему папеньке. А о возникших сложностях сообщала Мане, когда та была расстроена очередной выходкой непутевого супруга. Маня обеспечивала финансовую стабильность в семье, несла ответственность за здоровье дочери и постаревшей бабули. Волк уклонялся от всего. На кухне, летом сняли и сломали раму, внешняя закрывалась неплотно. Маня сентябрь и октябрь провела в командировках. И всю зиму готовила обеды у обледеневшего с внутренней стороны окна. На её долю выпадало разбираться со строителями, которые по холоду, превращая чердак дома в мансарду, обрубили отопление в двух комнатах. Волк разводил руками и говорил:
— Я не плотник, не строительный инспектор, денег не ворую, по чудесам не специалист.
Говорят, первый шаг на пути делает желание, и только в дороге появляются навыки, опыт. Желаний совместимых с обустройством семейного быта и климата у Волка не обнаруживалось. Увы.
Мужик праздник! В любой компании душа. Игрок, за покером выигрывает и проигрывает, не теряя лица. Он проектирует доменные печи, и новаторские решения молодого ученого описывают в журналах, сопровождая портретом автора. Легко покоряет женские сердца, получает признание мужской части, исполняет трюки каскадера в фильмах. Но все эти безусловные плюсы остаются за стенами дома, а к семье они налипают бременем. Оно ложится тяжёлым ковром и выдавливает из отношений остатки терпения и любви. А семья без них, это опустевший кулёк сладкого новогоднего подарка. Снаружи ещё остался яркий рисунок, а внутри ничего. Кому он такой нужен?
Но ведь прожили рядом 20 лет! Значит на чем-то держался этот союз. Да – на общей дочери, а когда она уехала к мужу, тут всё и затрещало.
— Маня, а фамилия у тебя по мужу? – Поинтересовалась Агата.
— Да, по первому. – машинально ответила она.
— А моя дочь после развода вернула девичью.
— Документы все переделывать, паспорт, права. Зачем?
— Нет Маня, ты просто развелась не по-настоящему, вот и оставила фамилию. – Агата сделала упор на словах «не по-настоящему». И откровенно ждала от Мани объяснений.
— Не буду я перед тобой исповедоваться. – Подумала Маня, а вслух сказала. — Пойду погуляю.
В фойе витал запах кофе и предпраздничного настроения. Маня с капельницей сделала почетный круг мимо кофейного царства и в холле остановилась у окна. К платному корпусу клиники одна за другой подъезжали дорогие иномарки. Люди с пакетами в руках входили в стеклянные двери и выходили из них. За стеклами светились праздничные гирлянды. Казалось город подводит итог трёхсот шестидесяти прожитых дней. Обнуляет заботы, списывает долги, и уже новый день готовится встречать с чистой совестью и исключительно праведными целями. Конечно, колесо времени продолжит крутиться, скрипя на застарелых ошибках и грехах. Но людям нужна сказка и надежда на чудо. В другие дни побеждает надежда на авось, но 31-го декабря к вечеру все упорно продолжают ждать чудес, верить в сказочное преображение. Маня тоже ждала и верила, больше того – она была твердо убеждена на этот праздник, которого вполне больше могло и не быть для неё, она получит самый ценный подарок в жизни. Или уже получила? Саму жизнь, подаренную ей командой умелых хирургов. Низкий им поклон, но Маня и сама должна что-то сделать, камень обязательств давил изнутри, мешал выпрямить спину и встретить новый год радостной улыбкой.
За спиной Мани маячила тень Волка, он смотрел в окно через Манино плечо и отмечал про себя, что Москва для питерской души город враждебный.  Коробки стандартных построек не радуют глаз и не создают того очарования, в котором купаешься дома. Жизнь должна быть цельной и тихой.
Ития предложила ему вспомнить самый счастливый день в их семейной жизни. И Волк вспомнил – Маня вернулась к своей первой профессии, поддалась уговорам друзей и приняла магазин в Выборгском районе. Её журналистские терзания, расследования, переживания за репортажи и статьи, Волк не понимал, он считал эту работу не настоящей. А Маню, которую полюбил, – девушкой не от мира сего. А магазин с отделами полными дефицитного мяса, фруктов, это настоящее, полезное и важное дело. Он не сердился, когда жена задерживалась на работе. Переучеты, отчеты, остатки и прибыли. Маня возвращалась домой, когда он уже успел укачать дочурку. Волк спускался встречать такси, и нёс домой тяжёлые сумки. Ему теперь не надо было волноваться о том, хватит ли денег до аванса. Он легко соглашался поучаствовать в съёмках, зная твердо, что дома всё будет в порядке. Это был не один счастливый день, а счастливые полгода. Пока Маня, в очередной раз вернувшись к полуночи после переучета, не заявила:
— Возвращаюсь в редакцию. Торговля это не моё.
И снова начались неизвестные встречи, непонятные звонки, творческие терзания и непонятная отстраненная Маня, которая может сидеть за столом, уставившись в одну точку и не слышать его.
Такую Маню он не любил. А после того, когда его друг и давний партнер по покеру прочел Манину статью в федеральной газете заявил, взглянув на Маню с отсутствующим взглядом:
— Не по Сеньке шапка, не для тебя жена.
Волк всегда считал себя самым лучшим, талантливым, сильным, сексапильным, грациозным и красивым. Он настоящий подарок для любой женщины, и Мани, в том числе. Но если верить Нахалычу, то получалось как-то наоборот. Михайловичу-Нахалычу он решил не верить. Но фраза, как сорняк, время от времени прорастала в голове и вносила сбой. Он выдергивал сорняк, когда замечал неладное. Но вредоносные корни укреплялись и требовали увеличить подкормку алкоголем. И тогда что нибудь дома случалось. Маня на пресс-теплоходе три дня путешествовала по Ладоге, Волк оставался в няньках, пришлось воскресную игру в покер, организовать дома. Нахалыч, ясное дело, от души иронизировал, назвал Волка «Пенелопом», посоветовал сменить пол. Партнеры осадили, игру закончили к пяти утра. Нахалыч «продулся», Волк остался при своих. Двое уехали, а бывший однокурсник рухнул в гостиной на диван и вырубился. Волк собирал дочурку в школу, а она норовила лишний раз посмотреть на дядю. Усталая Маня вернулась вечером, расстроилась, отметив дома следы игры. Поиграла немного с дочерью и уснула. Волк выпотрошил её сумку, перебрал визитки, пролистал блокнот и даже прослушал запись одной из трех кассет. Конкретно, ничего подозрительного, но всё вместе казалось ему оскорблением. Визитки он разорвал и сжег в пепельнице, а на кассету записал свою версию интервью с директором биржи. Он задавал вопросы «В каком году закончатся деньги госбюджета?» и в ответ лаял, хрюкал матерился или храпел. Три часа ненависти и мести утомили Волка. Он уснул с включенным репортерским магнитофоном и стер попутно еще два интервью. Скандалов Маня не устраивала, она купила какую-то путевку, предупредила в детском саду, и уехала из дома на 10 дней. Волк возвращается из своего НИИ, а дома никого. Несется с вопросами на второй этаж к бабуле – та молчит как партизан на допросе. Подруги тоже ничего не знают. 10 дней неизвестности и полной тишины, ожидания, отчаяния. Путевка закончилась, Маня с дочерью вернулись. Жена раздела ребенка, дочь кинулась отцу на шею, а из прихожей вопрос:
— Ты записку прочитать успел, пока она не свалилась?
Маня держит в руках тетрадный листок, и спокойно протягивает Волку бумажку. Там написано: «Мне надо подумать, уезжаю с дочкой на 10 дней в Зеленогорск на базу отдыха». Он знал эту базу, мог приехать хотя бы на день, и там прохаживаясь по берегу Финского залива, сказать жене о зависти Нахалыча, собственной тревоге и ревности, которая как собачий поводок, не позволяет ему вольно жить.
Но записка упала раньше, он читает, на душе становится легче. Ну встань, обними жену, заройся носом ей в локоны и скажи просто:
— А я чего только себе не надумал!
Нет он включил в себе сурового Волка, которого никаким исчезновением на десять дней или даже на месяц, не проймешь. Трудно спуститься с пьедестала собственной исключительности.
И ничего не изменилось, сорняк в голове проклюнулся и тут же выпустил мысль. «Составила писульку там, а теперь машет ей перед твоим носом, чтобы опять выставить дураком!».
Он жил и подозревал, жил и ждал, когда Маня объявит о разводе. Через месяц можно было отмечать 20-летие со дня свадьбы, но Маня заговорила с ним не о празднике. Она предложила отправиться в ЗАГС и написать совместное заявление на расторжение брака. Дочь выросла, уехала. С формальностями покончили, а жить остались в одной квартире. Пока Маня не взялась за пилотный проект и не уехала на полгода в Москву. Шесть месяцев превратились в «насовсем». Сначала она пару раз в году приезжала, однажды остановилась в гостинице, но позвонила, справилась о делах и здоровье. Даже предложила о переезде в Москву, поближе к ней и дочери. А квартиру можно пока сдать. Отказался, остался по определению того же Нахалыча, рычать по-собачьи на сене…
Маня уже вернулась в палату, Волк прицепом тащился следом и рычал на неё из прошлого логова обиды и мести. Он и сейчас бы рычал, лаял и даже загрыз бы предмет своей ненависти и любви. Но уже не мог.
Маня поплелась в душ, надела свежую пижаму хлопковые серые брюки, курточку с капюшоном. Наряд позволяет не отключать капельницу, а колпачок с помпоном и картонные очки со стразами, преобразят пижамку в маскарадный костюм. До Нового года оставалось пять с половиной часов, когда в палату явился нотариус. Маня прихватила капельницу и отправилась нюхать кофе. Любопытный волк остался подслушивать, Ития скучала – постоянное присутствие здесь, где люди как слепые котята тычутся в поисках еды тепла, ласки и богатсва, изрядно утомили её. Еще неделя бессмысленной суеты и силы невидимого регулятора покинут её.

Глава 11

Ития зависла в самом центре холла и осмотрела пейзаж. Леночка заполняла журнал дежурной медсестры, санитарка Клава забралась на стул и крепила гирлянду на стене. Мерцательный идет к лифту уткнувшись в свой айфон, Маня сидит под кофейной дверью и отвечает на подозрения. Между прочем 20 минут сидит и водит пальцем по экрану как олигофрен. Эти 20 минут выброшены в корзину пустых дел, и время ей никто и никогда не вернёт. Своими лайками и смайликами она кормит дракона, который закусывает кусочками сознания и наблюдает за своим обедом. Ития отметила раздражение и сарказм, в ходе собственных мыслей, и неожиданно для себя ругнулась:
— Заразилась от Волка, злоба пострашнее ковида будет. Осталась здесь, чтобы нейтрализовать злюку, а получается он почти завербовал меня в стан мелких мстителей. Пора уходить не прощаясь и немедленно!
Ития приблизилась к Мане, ухватилась за край капюшона, наступило время проводника отправляться в долгосрочный отпуск, где можно осмысливать жизнь, анализировать события, и явиться в полной готовности, когда в очередной раз Мане понабиться помощь…
Куда и как исчезло это облако по имени Ития никто не заметил. Маня нюхала кофе и листала айфон, Клава стояла на стуле, нотариус садился в лифт. Стрелки часов двигались и подтянули праздник еще на один час ближе.
Мерцательный с бананами заглянул в шестую палату, разложил угощения по тумбочкам, выслушал отчет Агаты и Семёновны, по нотариальному визиту,

похвалил старушек и поинтересовался куда подевалась Маня.
— Ушла чтобы не мешать. – Хором отрапортовали соседки.
Они готовились отметить важное дело чайком с конфетами, Мерцательный участвовать в чаепитии отказался. Волк одобрил решение, и полагая что Роман отправиться на поиски Мани, увязался следом за будущим Барсом.

Двигался мужик неспешно, Волк нагрузил на него автомат, добавил 16 килограммовый бронежилет, стряхнул с ног кожаные тапочки и сунул ноги болезного в берцы. Завершил экипировку каской и стал ждать. Роман сделал несколько шагов по фойе, закряхтел и плюхнулся в ближайшее кресло.
— Слабак! – удовлетворенно выдал Волк, добавил назидательно, — На войне так будет всегда!
И отправился к Мане, на помощь ослабевшему Мерцательному уже спешила Леночка. Но оставшись без нагрузок Волка, Мерцательный снова почувствовал себя бодрым, разрешил Леночке померить давление и отправился в палату. Ему предстояло сочинить поздравительные тексты для сына дочери и жены, что бы минут за десять до курантов разослать.
Волк отметил, что давно не видел Итию, и решил воспользоваться временной свободой, чтобы обозначить Мане своё предпраздничное присутствие. Он опустился бывшей жене на плечо, просмотрел несколько новостей в Телеге. Под обстрел попали частные дома в Донецке. Зеленского навестила очередная евросоюзовская персона. Шойгу проверил подготовку боевой техники, Путин подчеркнул, что Россия готова к мирным переговорам. Всё без изменений, все на месте, при погонах и должностях. Эксперты требуют жахнуть ядреной бомбой по Лондону или Польше. Волк в Польше служил, когда в рамках Варшавского договора там стояли войска СССР, теперь под Жешевом, на аэродроме, построенном советскими военными крупнейшая база НАТО.
— Правильно, туда и надо жахнуть. Чтобы знали! – Мимоходом поддержал он эксперта.
Отбомбившись он сосредоточил внимание на Мане, раздумывая, чем бы насолить ей. И придумал – после операции вес, который можно поднимать бывшей жене, ограничивался двумя килограммами. Если набросить на плечи жены обычный школьный рюкзачок с учебниками для пятого класса швы и поползут. Волк мигом представил дочкин рюкзак и экипировал Маню, остается вынудить ее подняться. Но Маня не спешила, она повернула голову и застыла в ожидании. По коридору шел священник в рясе и с крестом.
Маня смотрела и гадала, привиделся ей батюшка, или по каким-то делам служивый посетил хирургическое отделение. Когда батюшка почти поравнялся с креслом, Маня стала подниматься, что-то кольнуло в солнечном сплетении. Женщина охнула и осела. Батюшка остановился, протянул ей руку и всё понял. Он опустился в соседнее кресло и сказал мягко, но твердо:
— Поговори со мной сестра, легче станет.
Сухая узкая ладонь священника с длинными бледными пальцами накрыла Маниу ладонь, и она растворилась во внимании карих глаз совершенно незнакомого человека. Незаметно для себя рассказала о неожиданном возвращении в Россию, поездке в давно оставленную питерскую квартиру и удручающей картине в заброшенных стенах. О том, как задыхалась перед кладбищем календарей и жалела, что не изволила сказать бывшему мужу что, живя отдельно они не должны отменять прошлое. Хотела, но не сказала. Маня хлюпая носом рассказывала о дочери, которая не хочет видеть её в своем доме, о риелторше, которая заморозила взглядом ей солнечное сплетение. А еще о том, как тяжело ей тащить по жизни груз недосказанного, и непрощенного.
Батюшка сидел, слушал. Подавал сопливой Мане очередной платок. Дождался, когда она замолчала, священник перекрестил Маню, и заявил, что рассказ её принял как исповедь. Грехи вольные и невольные отпускает, и непременно помолится за неё, за дочь и за Волка.

Маня все ещё хлюпая носом легко поднялась, и сопровождаемая батюшкой, направилась в палату. Служитель помолился перед входом, нарисовал прямо на стене карандашом крест и разложив по тумбочкам крохотные иконки ушел.
Утомлённая слезами и неожиданными откровениями, Маня уснула, и сразу же увидела Волка, того самого, который был вместе с ней в ординаторской, когда Оксана прятала в коробке орудие убийства. Только теперь Волк стоял у входа и говорил, что уезжает в долгосрочную командировку. Писать и звонить оттуда нельзя, но он будет любить и вспоминать своих девочек. Маня собралась подойти и обнять мужа на прощание, но его оттеснила группа людей в белых халатах – шёл очередной медицинский обход.
Над Маней склонился лечащий врач, и она попросила хотя бы на одни сутки отменить капельницу и разрешить съесть маленький кусочек банана. Доктор отменил, разрешил, поздравил с наступающим и ушёл. Это был уже не сон. Маня наяву могла съесть кусочек банана и выпить треть чашки нормального чая. Съела, выпила, на лбу выступила испарина, а в душе распустилась душистой лилией белая радость.

Конец книги

Если понравилось, поддержите автора символической суммой.

Полная коллекция книг автора: Всё — на фоне реальности наших дней. Подписывайтесь на канал в MAX!

Ссылка на наш канал в ДЗЕН.